Это не было шокирующим, но бросалось в глаза. Она прошла к столу, положила журнал, и класс зашушукался. Сзади кто-то тихо сказал: «Это она чего, на свидание после уроков собралась?»
Я поймал себя на том, что смотрю на неё чуть дольше, чем обычно, и быстро отвёл взгляд. Артём впереди не шевельнулся — или не заметил, или ему было всё равно. Он вообще весь вид у него был такой, будто он решил вести себя максимально корректно: ни provocаций, ни споров.
— Тетради с домашним на край парты, — сказала она обычным тоном.
Я полез за тетрадью. Когда клал на край, мельком глянул на неё снова. Она стояла у стола, перелистывала журнал. Блузка при движении чуть натягивалась на груди, декольте обозначалось резче. Я снова отвернулся.
Ладно. Личное дело. Может, у неё свидание после уроков. Может, просто захотелось. Не моё дело.
— --
Урок начался. Она открыла журнал, даже не глядя на класс, спросила:
— Артём, ты подготовил параграф?
Я наклонился вперёд, прислушиваясь. Артём ответил ровно, без капли вызова:
— Да. Параграф сорок второй, реформы Александра Второго. Крестьянская, земская, судебная, военная.
Она подняла на него взгляд поверх очков.
— Хорошо, — сказала она. Пауза. — А почему именно в таком порядке?
— Хронологическом.
— Хронологический порядок не всегда означает логический, — сказала она, и в её голосе появилась нотка, которую я не сразу понял. Не злость — скорее, подозрение. — Ты отвечаешь так, будто вызубрил. Ты понимаешь связь между реформами?
— Да. Крестьянская создала условия для земской, потому что— — начал Артём.
— Достаточно, — перебила она. — Ты слишком спокойно отвечаешь.
Я нахмурился, глядя на спину Артёма. Слишком спокойно? Это теперь недостаток? Я видел, что Артём реально старается не отсвечивать, не спорить, отвечать так, чтобы к нему нельзя было придраться. Но она, казалось, именно это спокойствие его и раздражало.
Она отвернулась к доске и начала писать дату. Артём сидел тихо, не шевелясь. Но я чувствовал, что она оборачивается на него чаще, чем на остальных. Каждый раз — короткий, цепкий взгляд, будто она пыталась в чём-то убедиться.
Урок шёл. Артём не поднимал руку, не перебивал, не спорил. В какой-то момент она задала вопрос классу — что-то про даты земской реформы — и никто не ответил. Я сам не помнил, поэтому промолчал. Артём тоже промолчал. Она посмотрела прямо на него.
— Артём?
— Я не уверен в ответе, — сказал он. Это было правдой, я по его голосу понял — он действительно не помнил.
— Ты не уверен, — повторила она. — Ты, который всегда уверен. Который всегда готов поспорить. Теперь вдруг не уверен.
— Я просто не помню дату, — сказал Артём всё тем же ровным тоном.
Она прищурилась. Потом отвернулась.
— Одна тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый год, — сказала она классу. — Запишите.
Дальше она вела урок, но я заметил, что каждый раз, когда Артём просто сидел и слушал, она словно злилась ещё больше. Не явно — не кричала, не делала замечаний. Просто её движения становились чуть резче, мел в руке стучал по доске чаще, она начинала фразу и обрывала её на полуслове.
Я наклонился вперёд, тихо:
— Слышь, ты что ей сделал?
Артём чуть повернул голову, не оборачиваясь.
— Ничего.
— Она на тебя смотрит. И злит тебя.
— Я знаю.
И всё. Никаких объяснений. Просто «я знаю» — и снова к конспекту, к своему ровному, невозмутимому спокойствию.
Я откинулся на спинку стула. Между ними что-то было. Какая-то история, о которой я не знал. Но его спокойствие — вот что было по-настоящему странным. Наша учительница истории умела давить. Артём же сидел под
Проклятие