Только покраснела — до самых плеч, до груди. И посмотрела на него. В этом взгляде не было испуга. Он смотрел на неё — на её тело, на её грудь, на её бёдра. Этот образ остался с ним навсегда. Она стояла неподвижно, позволяя ему смотреть. Он не знал, сколько это длилось — мгновение или вечность. Потом она улыбнулась — чуть смущённо, чуть виновато — и сказала: «Выйди, Лёшенька, я сейчас». Он вышел и закрыл за собой дверь.
Он сидел на кухне, когда она вышла из ванной — уже в халате, с мокрыми волосами. На её щеках ещё держался румянец. Она молча налила ему чай, поставила перед ним тарелку с завтраком. Она села напротив. Помолчала. Потом положила руку на его руку — легко, на мгновение, и убрала.
— Ты всё смотришь.
— Смотрю.
Она чуть поправила воротник халата, и ткань на миг открыла ключицу. Её соски, тёмные, набухшие, проступали сквозь тонкий шёлк, и они завораживали его так же, как эти ноги. В них была та самая тихая сила, от которой у него перехватывало дыхание.
— Не смотри так, — сказала она. — Я уже не та, что раньше.
— Нет, — сказал он. — Ты та же.
Она улыбнулась — краешком губ, чуть заметно.
— Ты опасный человек, Лёша.
— Почему?
— Потому что я начинаю ждать твоего взгляда.
— Это плохо?
— Пока нет, — сказала она, поднимаясь. — Но неизвестно, что будет дальше.
Говорили о пустяках — о погоде, о планах на день. Мишка ещё спал, и в доме было тихо. Но оба чувствовали: с этого момента всё пошло по-другому. Её руки чуть дрожали, когда она ставила чашку. Он смотрел на неё — и вдруг заметил. Сквозь тонкую ткань халата он увидел, как стоят её соски. Твёрдые, набухшие, отчётливо проступающие под шёлком. Раньше он никогда не замечал этого. Раньше она была просто тёщей.
С того утра они больше не прятались. Он видел её обнажённой часто — когда она выходила из душа, когда переодевалась в спальне, когда проходила мимо него в одной рубашке. Это стало их тихой нормой. Она не делала попыток прикрыться. Он не отводил взгляд. И в этом молчаливом знании было больше, чем в любых словах.
За эти три года они с матерью звонили друг другу часто. Иногда — просто перекидывались парой слов, чтобы услышать голос. Иногда — болтали часами, не замечая, как пролетает время. Делились мыслями, которые не доверяли никому. Она рассказывала ему, как моет окна и смотрит на море, и вдруг понимает, что счастлива просто оттого, что он есть. Он рассказывал ей о работе, о Мишке, о том, что Вера опять не понимает его. Между ними было больше, чем притяжение. Была связь — глубокая, тихая, которой не нужны были слова, чтобы быть настоящей. Он чувствовал её даже через трубку, даже за тысячи километров.
Вчера она звонила. Голос у неё был тихий, сломанный — она плакала перед звонком, но не хотела, чтобы он это слышал. Он сразу понял: что-то случилось. Но она молчала. Только сказала: «Ветер сегодня, Лёша. Море шумит. Помнишь, как мы сидели на пляже, и ты говорил, что море любит нас больше, чем других людей?» Он помнил. И от этих слов у него защемило в груди. Она тяжело вздохнула в трубку и сказала: «Ты приедешь когда-нибудь?» Он ответил: «Скоро». Она ничего не сказала. Только положила трубку.
Он сидел на кухне, смотрел на телефон, и вдруг понял. Тот перелом произошёл три года назад — когда они в последний раз были с матерью на море.
Призрак