вцепились в его спину. Он гладил её по голове, по плечам, чувствуя, как она дышит, как её сердце бьётся о его грудь.
— Я скучал, — сказал он в её волосы. — Очень скучал.
— Я знаю, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я тоже, Лёша. Я очень скучала.
Она прижалась к нему крепче, и он чувствовал, как её плечи продолжают вздрагивать.
— Я так боялась, что ты не приедешь, — сказала она шёпотом. — Так боялась.
— Я здесь, — ответил он, гладя её по голове. — Я здесь, мам.
Она отстранилась, вытерла слёзы ладонью, улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил с детства, когда она прятала слёзы за смехом.
— Проходи, — сказала она, беря его за руку. — Я чайник поставила.
Он перешагнул порог, и дом принял его, как принимают только родные стены. Запах — сушёные травы, старое дерево, море за окном. И тишина. Та самая, которую он не слышал нигде, кроме этого дома. Она повела его на кухню.
На кухне горел свет. На столе — две стопки, бутылка коньяка. Того самого, который он привозил три года назад. Рядом — тарелка с нарезанным лимоном, сало, солёные огурцы, хлеб. Всё просто, по-домашнему. Она стояла у стола, поправляла салфетку. Увидела его взгляд, улыбнулась:
— Берегла. Знала, что ты приедешь.
Он сел за стол. Она налила ему, себе. Чокнулись, не говоря ни слова. Выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди. Он взял с тарелки дольку лимона, откусил. Она смотрела на него — как он жуёт, как сглатывает, как отпивает ещё коньяку.
— Ты не изменилась, — сказал он.
— Льстишь, — улыбнулась она.
— Нет, — ответил он. — Ты всё такая же красивая. Как тогда.
Она опустила глаза, но улыбка осталась.
— Почему ты приехал, Лёша? — спросила она тихо. — Правда.
Он поднял на неё глаза. И вдруг понял, что не хочет говорить про усталость, про Москву, про чужую квартиру. Это было правдой, но не главной. Главное было другим.
— Я почувствовал, — сказал он. — Что ты меня зовёшь. Что ты ждёшь. Я просто не мог больше не приехать.
Она смотрела на него, и в глазах её что-то дрогнуло. Она накрыла его руку своей. Её пальцы были тёплыми, чуть дрожащими. Они сидели так, молча. Море шумело за окном. Коньяк остывал в стопках. Тишина была плотной, наполненной всем, что не было сказано. Он поднялся.
— Я пойду баню затоплю, — сказал он. — Хочу парку принять.
Она посмотрела на него, улыбнулась и ничего не сказала. Только смотрела, как он идёт к двери. И в этом взгляде было больше, чем в любых словах.
Он вышел во двор. Сентябрьская ночь была тёплой и звёздной, море дышало ровно и спокойно. Пахло солью, увядающими розами и виноградом, который уже налился осенней сладостью. Он подошёл к бане — к той, которую обновил три года назад. Липовые стены сияли в темноте, пахло деревом и сухими дровами. Он зажёг свет, открыл дверь. Внутри было чисто, аккуратно — она всегда держала баню в порядке. Он сложил дрова в печь, чиркнул спичкой, поджёг бересту. Огонь лизнул кору и побежал по щепкам, весело охватывая поленья. Печь загудела ровно, на стены легли тёплые тени.
Он вернулся в дом. Она уже убрала со стола. Остался только коньяк и тарелка с нарезанным лимоном. Ему захотелось выпить. Он налил себе и ей, подвинул стопку к ней через стол. Она не удивилась, не спросила. Просто взяла, посмотрела на него, и они чокнулись. Выпили молча. Лимон, коньяк, тишина. Потом он встал и сказал:
Маленькая сучка