не полагалось, наверное, видеть. У стены стоял стол, кольцевая лампа на штативе, камера на небольшой треноге. На полке мягкий свет второй лампы, кружка с кольцом помады, и экран ноутбука, где на паузе застыло её же лицо, крупнее, чем в жизни, с субтитрами внизу кадра. Провода змеились по полу.
Лиля вернулась со связкой. Два ключа на кольце и брелок от домофона.
— Вот. От нижней и от верхней, верхняя туго ходит, Алина говорила, не дёргайте.
— Спасибо. И перестань мне «выкать».
Он взял ключи.
— Ты надолго? — спросила Лиля с явным интересом.
— Документы оформить.
Она кивнула и заметила украдкой брошенный им взгляд в комнату с камерой. Лицо у неё тут же стало чуть виноватым и чуть гордым сразу.
— Это не то, что ты подумал. Ну, то есть, может, и то. Не знаю, что ты успел подумать. Я стримлю. Хочу стать блогеркой.
— Прям «блогеркой». Не блогером?
— Блогеркой, — твёрдо и немножко зло сказала она.
— Получается?
— Получается. Я только начала. Аудитория маленькая, но зато моя. Ты прости, но мне пора. Увидимся ещё.
— Да, конечно. Пока.
Дверь за Лилей закрылась и Артём остался на площадке один. Связка лежала в ладони тяжелым грузом. Он повернулся к своей двери и сделал решающий шаг навстречу призракам.
Ноги сами переступили порог, а следом за ними рука нашла выключатель слева. Свет загорелся жёлтый, слабый — родители всегда противились холодному свету нового поколения. Коридор был узкий. Слева ванная с уродливым салатовым кафелем. Справа кухня. Впереди большая комната, и в ней, на углу у окна, обои в полоску отходили, если провести ногтем. Артём не видел ещё, но был уверен, что это являлось константой мироздания.
На подоконнике кухни стояла чашка, пустая, с коричневым ободком. Та самая чашка...
***
Чашка уже была в воздухе, когда он понял, что сказал лишнее. Даже не всю правду, а лишь день своего отъезда. Он только договорил фразу, а фарфор с коричневым ободком выскользнул у Алины из пальцев. Артём успел. Чай плеснул ему на запястье, горячий, хотя уже не обжигающий. Зато чашка осталась цела.
— То есть как? — Алина поправила широкий ворот майки. — Как уезжаешь?
Артём поставил чашку на стол, вытер запястье о собственные джинсы и только потом ответил, потому что если ответить сразу, получится оправдание, а оправдываться он не собирался. Он всё делал правильно.
— Они ждут к понедельнику, если я не выйду, возьмут следующего. Такое не каждый день выпадает, Лин.
— Что выпадает?
— Шанс, блинский.
Она стояла и смотрела на него не моргая.
— А я?
Он знал, что она это скажет. Знал с той минуты, как купил билет, и всё равно не приготовил фразы, которая не прозвучала бы позорно.
— Тебе восемнадцать, Лин. Ты можешь наконец жить свою жизнь, а не вертеться вокруг моей. Я же тут вечно под ногами. Так нельзя всегда. Я уеду, и ты перестанешь оглядываться на меня. Начнёшь свою личную жизнь.
Алина коротко вдохнула, будто воздуха на кухне критически не хватало. Губы дрогнули и она отступила на шаг.
— Свою жизнь? — повторила она. — Свою? А до этого она чья была?
— Лин.
— Не надо. Катись уже!
Слёзы пошли не сразу. Сначала покраснели веки, потом показалась одна. Алина даже не вытерла её. Развернулась и вышла из кухни так, что плечом задела косяк. Тогда и разревелась. Не от боли, естественно, а от обиды. Дверью в свою комнату она хлопать не стала.
Артём постоял немного в одиночестве. Чай на полу уже начал впитываться в шов линолеума. Тёма взял тряпку, провёл ею без толку по полу, бросил в раковину и пошёл следом. У её
Нудисточки дерьмовочки часть8 , 9 , 10 , 11