Корица — тёплая, сладковатая — долетала до Макса, или ему казалось.
Он выдохнул. Не знал, что задержал дыхание. Лёгкие разжались, и воздух — больничный, хлорка, кофе — пошёл внутрь, и в груди было тесно, и в горле — сухо, и он стоял и смотрел, как она пишет, и рука — её рука, правая, с синей жилкой на запястье двигалась по бумаге.
Макс подошёл.
— Макс? — Вера удивилась. Не обрадовалась, не испугалась — удивилась. Брови поднялись. — Ты что?
— Ключи, — он достал связку из кармана. Медвежонок качнулся на брелке. — Ты забыла.
— Господи. — Она взяла ключи. Положила в карман формы. — Спасибо. Я бы вечером не смогла попасть домой.
— Ага.
Он стоял у поста. Там, где минуту назад стоял Дмитрий. Прислониться — нет. Не к этому столу. Не туда, где он только что был.
— Ты как? — спросила Вера.
— Нормально.
Она посмотрела на него. Тем же взглядом, каким смотрела утром — лицо, глаза, проверяя: всё ли в порядке. Материнский взгляд. Привычный. Но он видел в нём — другое. Тень. Не тревогу — тень.
Макс посмотрел на стаканчик. Корица. Не из автомата.
— Кто это был? — спросил он.
— Кто?
— Мужчина. Только что. У поста.
— Дмитрий, — сказала она. — Врач из неврологии. Я тебе говорила.
— Он принес тебе кофе?
Не вопрос. Утверждение. Он видел стаканчик. Она это поняла.
— Да, — сказала Вера. — Он иногда покупает кофе. Всем покупает.
— Всем?
— Да, Макс. Всем.
Она сказала это ровно. Профессионально. Так, как отвечала пациентам: точно, без лишнего, без эмоции. Голос медсестры. Голос человека, который на работе и не собирается объяснять семнадцатилетнему, почему коллега принёс кофе.
— Он женат? — спросил Макс.
Вера подняла глаза. Секунда. Полторы. Она смотрела на него — и он видел: она не ожидала этого вопроса. Не потому что не знала ответа. Потому что не понимала, откуда он. Почему семнадцатилетний сын спрашивает, женат ли коллега, который принёс кофе.
— Да, — сказала она. — Женат.
— И он покупает тебе кофе.
— Макс.
Одно слово. Её голос изменился — не рассердился, не повысился. Стал — другим. Тише. Осторожнее. Она говорила с ним тем же голосом, которым заканчивала разговор, который не хочет продолжать. Тем, которым у озера говорила «тебе пора спать». Тем, которым ставила границу — мягко, без нажима, но — ставила.
— Я просто спрашиваю, — сказал он. Голос ровный. Он слышал себя: ровный, будничный, спокойный. Голос человека, который беспокоится. Не ревнует — беспокоится. Есть разница. Он — беспокоится. Потому что женатый мужчина, который каждый день покупает кофе коллеге и стоит у её поста, — это повод для беспокойства. Не для ревности. Для — беспокойства. Потому что Вера — его мать. Потому что он имеет право беспокоиться о матери. Это — нормально. Это — то, что делают сыновья.
— Он коллега, — сказала Вера. — Всё. Пошли, мне ещё полтора часа.
Она вернулась к журналу. Ручка двигалась. Кофе остывал. Корица пахла.
Макс стоял. Он не думал: я ревную. Он думал: женатый мужчина не должен каждый день стоять у чужого поста. Это — о репутации. О приличиях. Это — не ревность.
Макс знал, что это не ревность. Потому что ревность — это когда ты претендуешь. А у него претендовать не было ни каких прав... И это злило.
— Пока, — сказал он.
— Пока. — Вера не подняла головы.
Макс пошёл по коридору. К лифту. Мимо палат, мимо поручней, мимо потёртого линолеума. Белый свет сверху, без теней. Он нажал кнопку. Лифт ехал долго. Он стоял и смотрел в металлическую дверь —
За что боролся