взгляда. Максим — за столом, спиной, как будто читал что-то на стене. Он не смотрел. И это было хуже, чем если бы смотрел.
Сергей вынул меня за волосы, дал вдохнуть — один вдох, — и снова вставил. Я держала руками его бёдра, чувствовала под ладонями жёсткие мышцы, и во рту было столько, что я уже не думала — только дышала через нос и глотала слюну, которая всё равно текла. Он ускорился, потом замер, вдавился до предела — и кончил. Глубоко. Я почувствовала, как он пульсирует у меня в горле, как льётся горячее, и я глотала, потому что не было выбора, глотала и давилась, и слёзы выступили на глазах сами, без всякой причины.
Он вышел. Отпустил волосы. Я вытерла рот тыльной стороной ладони — красный лак на фартуке, слюна на подбородке, — и посмотрела в пол.
— Хорошая, — сказал Сергей, застёгивая джинсы. — Теперь ты.
Антон поставил бутылку. Встал. Подошёл — я даже не успела поднять голову, — взял меня за плечо и развернул лицом к дивану.
— На диван. На четвереньки.
Я встала, шатаясь. Забралась на диван, коленями в подушки, руками в спинку. Юбка задралась сама. Антон подошёл сзади, и я услышала, как он расстёгивает ремень — тот же звук, снова, — и как падает одежда. Он положил ладонь мне на поясницу, надавил, чтобы прогнулась.
— Пояс, — сказал он. — Максим, ты серьёзно её запер?
— Серьёзно.
— И давно?
— Пара дней.
— Бедная девочка.
Он сказал это без жалости. С усмешкой. И провёл пальцами по металлу, по решётке, по замку — медленно, изучающе, — а потом спустил руку ниже, между ног, и я услышала свой собственный вдох. Он трогал меня через металл, через щели, и я не могла ни сжаться, ни отодвинуться — пояс держал крепче его пальцев. Сок уже сочился, я чувствовала его на бёдрах, липкий, и Антон почувствовал тоже.
— Мокрая, — сказал он. — А говоришь, она не готова к жесткому! Да она хочет что б ее хороше отымели. — сказал он Максиму.
Он вошёл без предупреждения. Одним движением, до конца, и я вцепилась в спинку дивана, потому что растянуло резко, горячо, и я вскрикнула — не от боли даже, а от того, как быстро всё случилось. Он не дал привыкнуть. Начал сразу жёстко, с силой, ладонями держа меня за бёдра, и каждый толчок сдвигал меня вперёд, и диван скрипел.
— Вот так, — сказал он. — Вот так, сучка.
Я смотрела в стену перед собой. Там висела Катина картина — акварель, море, — и я держалась за неё глазами, потому что если бы я закрыла глаза, то осталась бы только эта тяжесть внутри. Сергей подошёл, встал рядом, взял меня за подбородок и повернул лицо к себе.
— Смотри на меня, — сказал он. — Не отворачивайся.
И я смотрела. На него, на его прищур, на то, как он пьёт пиво и наблюдает, как меня трахают. Антон ускорился, толчки стали короткими, злыми, и я почувствовала, как он напрягся, как вдавился, — и кончил, тяжело, с рычанием, заливая меня горячим. Он вышел, и я почувствовала, как семя потекло по внутренней стороне бедра, тёплое, и как оно капает на диван.
Я осталась на четвереньках. Никто не сказал мне встать. Я стояла так, с задранной юбкой, с чулками, сползшими на коленях, и слушала, как они разговаривают между собой — как будто меня здесь не было, как будто я была мебелью.
— Ну что, — сказал Антон, застёгиваясь. — Теперь вместе?
Как я стал сучкой