первый её разложит. По-честному, на картах. Проиграл — ждёшь.
Я стояла у стены с пустой бутылкой в руке и слышала, как слова доходят до меня с задержкой, как сквозь вату. Кто первый. Кто первый её разложит. Я — это «её». Я стояла, и в комнате было трое мужчин, и все трое уже знали ответ, и только я ещё делала вид, что не понимаю.
— Я не... — начала я.
— Молчи, — сказал Максим, не поднимая глаз от стола. — Ты не играешь. Ты — приз.
Он даже не посмотрел на меня. Просто отодвинул стопку, подвинул колоду Антону, и это было хуже всего — не грубость, а то, как будто меня в комнате и не было. Как предмет, который поставили у стены и забыли до нужного момента.
Сергей сдал. Карты щёлкали по столу — сухой, частый звук. Я смотрела на их руки: у Сергея — широкие, с заусенцами, у Антона — длинные, с тонкими пальцами, у Максима — спокойные, уверенные. Все три пары умели держать. Я стояла и считала вдохи, чтобы не сорваться.
— Раз, — сказал Антон. — Два. Три.
Они открыли. Сергей хмыкнул, откинулся на спинку, развёл руки — победитель. Антон выругался вполголоса и бросил карты. Максим отодвинул свою стопку и потянулся за бутылкой, как будто ничего не произошло.
— Ну вот и всё, — сказал Сергей. — Иди сюда.
Я не двинулась. Ноги приросли к полу. Максим повернул голову — медленно, только голову, — и посмотрел на меня. Один взгляд. И я пошла. Каблуки стучали по дереву, юбка тёрлась о чулки, пояс верности холодил бедро. Я подошла и встала перед Сергеем, и он посмотрел на меня снизу вверх, как на вещь, которую выиграл в лотерею.
— На колени, — сказал он.
Я опустилась. Колени на холодном полу, фартук разошёлся, юбка задралась. Он взял меня за подбородок, повернул лицо к свету, посмотрел на губы, на тушь, на румяна.
— Красивая, — сказал он. — Максим, ты её сам красил?
— Она сама. Я только сказал, что надо.
— Молодец. — Он отпустил подбородок, и я почувствовала, как на коже остались следы его пальцев. — Открой рот.
Я открыла. Он вставил два пальца — просто, без предисловий, — провёл по языку, по нёбу, надавил. Я держала рот открытым и смотрела в его лицо, в обветренную кожу, в прищуренные глаза. Он смотрел на меня, как ветеринар смотрит в пасть собаке — оценивающе, спокойно.
— Хорошо, — сказал он и вынул пальцы. — Мокрая. Готовая.
Он встал. Я осталась на коленях. Он расстегнул ремень — тяжёлая пряжка звякнула, — и я услышала этот звук всем телом, будто он прошёл по позвоночнику. Джинсы упали на пол. Он взял меня за волосы, намотал на кулак — коротко, крепко, — и потянул к себе.
— Давай, — сказал он. — Покажи, чему тебя научили.
Я взяла его в рот. Он был уже твёрдый, горячий, тяжёлый на языке. Я провела языком по стволу снизу вверх, почувствовала, как он дёрнулся, как напряглась жила под кожей. Взяла глубже — насколько могла, — и он толкнулся, не спрашивая, до самого горла. Меня передёрнуло, я закашлялась, но он не отпустил. Держал за волосы и трахал рот — размеренно, глубоко, — и я слышала, как слюна собирается у меня на губах и капает на подбородок, на фартук, на пол.
— Вот так, — сказал он хрипло. — Вот так, девочка.
Антон смотрел. Я видела его краем глаза — он сидел в кресле, расставив ноги, с бутылкой в руке, и не отводил
Как я стал сучкой