Три недели — это двадцать один день. Я посчитала на обратной стороне конспекта по микроэкономике, который не пригодился мне ни в чём, кроме этой арифметики.
Приказ висел на вахте под стеклом, между объявлением о пропавшем чайнике и графиком уборки душевых. «За академическую задолженность... отчислить... освободить место в общежитии в течение трёх недель». Моя фамилия стояла седьмой. Я сняла очки, протёрла их краем свитера и прочитала снова. Три раза подряд. От повторения фамилия не становилась чужой.
Задолженность у меня была одна — эконометрика. Экономический выбрала мама — «чтобы была профессия»; сама я хотела на филфак, но филфак, по маминым словам, был для тех, кого есть кому содержать. Две пересдачи я провалила честно, а на третью не пришла: у меня стояла смена в кофейне у метро, где мужчины, заказывая капучино, разговаривали с моей грудью, а я им улыбалась, потому что улыбка — это плюс двадцать процентов к чаевым. За смену платили, за эконометрику нет. Я вообще всё считала: чаевые, дни до стипендии, мужчин.
Меня ждал Зажопинск. Так я называла свой городок даже про себя. Девятиэтажки цвета варёной сгущёнки, рынок, где знают, что ты вчера купила, и мама на перроне, которая ничего не скажет. Это «ничего» будет громче любого крика.
Красивой я не была. Понимала это спокойно, как понимают собственный рост: лицо обычное, нос чуть шире, чем нужно, глаза красивые— только за очками это никто не видет. Минус четыре с половиной, оправа из оптики возле нашего рынка; в очках я походила на библиотекаршу из анекдота, особенно в сочетании со всем остальным. А всё остальное... Бабушка говорила «в теле», я говорила «сочная». Грудь, которую не удерживал ни один лифчик из нашего торгового центра, бёдра, мягкий тёплый живот. Мне был двадцать один год, и я считала себя очень, очень сексуальной. На практике это означало, что хотелось мне почти всегда и почти всех, а разборчивость я полагала формой скупости: зачем отказываться от хорошего, если можно просто взять? Список моих побед ходил по общаге как фольклор, и половина в нём была правдой.
Про другую половину знала только Алина. Мы жили на одном этаже, делили кастрюлю и тайны. Она приехала из Самары, была худой, как вешалка, носила очки в тяжёлой оправе — и, в отличие от меня, их не стеснялась, — работала администратором в салоне красоты и умела за три секунды найти в человеке слабое место и использовать это так, что человек потом ещё неделю её благодарил.
За неделю до приказа, тринадцатого февраля, у меня ночевал Костя с пятого этажа: программист, борода, кот на аватарке. Утром он долго целовал меня в шею и говорил, что я огонь. Четырнадцатого он выложил фотографию: тоненькая девушка в бежевом пальто, тюльпаны и подпись — «Моя». Я показала Алине. Алина посмотрела на тюльпаны, потом на меня.
Мы хохотали так, что соседка постучала в стену. Смеялась я честно. Плакала потом, в душе: там всё равно мокро, и никто не спросит.
В тот вечер, когда повесили приказ, я сидела на подоконнике в коридоре, ела доширак и листала сайт знакомств — не из надежды, а так, как смотрят на витрину магазина. Очки запотевали от лапши, я сдвигала их на лоб и подносила телефон к самому носу. И тут мне написали.
Не «привет, чё делаешь». Сообщение было длинным, грамотным и странным по тону. Он спокойно, без нажима, написал, что прочитал мою анкету до конца, что ему понравилась строчка про любопытство как главную жизненную позицию
в гримерке наташи королевй