Сначала поцелуи, от которых я почти потеряла дыхание. Потом его руки, которые знали, где надавить и где отпустить. Потом мягкие кожаные манжеты — «Дайте руки» — щелчок за спиной, и руки перестали мне принадлежать. Мне полагалось бояться, а я с каждым щелчком становилась легче, будто с меня снимали вес, о котором я и не знала.
Он привёл меня в комнату без окон — тёплую, тускло освещённую, с мягкими тканевыми стенами и лежанкой посередине. Ничего подобного я никогда не видела: длинная, низкая, обитая чёрной кожей, а в верхней её части — два круглых выреза.
— Ложитесь. Животом вниз.
Со связанными руками я легла неловко, и он помог, подхватив под локти. Грудь провалилась в вырезы и повисла свободно, тяжёлая, чуть покачиваясь. Прохладный воздух тронул соски, и я сжалась.
Что-то холодное и скользкое — гель — легло на кожу, потом на соски. На каждую грудь опустилось по прозрачной чаше, мягко щёлкнуло крепление.
— Дышите.
Гудение. Негромкое, ровное.
Первые секунды было просто странно, как будто кто-то потянул за нитку. Потом сильнее. Сосок вытянулся в чашу, плотно, и стало больно. Не остро — густо, горячо, тянуще, так что захотелось выгнуться и вырваться, и я могла бы: слово было у меня на языке, я чувствовала его вкус. «Хватит». Я открыла рот.
И не сказала.
Потому что боль повернула. Она стала теплом и пошла волной от груди вниз, через живот, туда, где всё уже ныло от ожидания. Каждый толчок насоса отдавался в бёдрах. Я застонала — не театрально, глухо, из горла, сама не узнавая этот звук. Виктор положил ладонь мне между лопаток и сказал в затылок: «Вот так. Отпусти». Я отпустила. Когда это началось, я не заметила. Заметила, когда уже кричала в чёрную кожу и не могла перестать, пока не кончился воздух.
Насос выключился. Чаши сняли, воздух коснулся сосков, и это было почти больно — я вздрогнула всем телом. Виктор не дал мне передышки. Я услышала, как расстёгивается ремень.
Он не развязал меня. Взял там же, на лежанке, властно и неторопливо. В задницу. Я не девочка, меня этим не удивить — но одно дело, когда ты сама решаешь, и другое, когда руки в манжетах, а слова ещё не сказано. Дальше рассказывать не буду: в пересказе это всегда пошло или смешно. Скажу только, что сначала я кусала кожу и повторяла про себя «Хватит», а потом перестала повторять, потому что хватит уже не хотелось. Хотелось, чтобы он не останавливался. Я выдохнула — коротко, как перед прыжком, — и вся моя гордость и вся моя скупость кончились где-то там, на чёрной лежанке, под его руками.
Когда он наконец развязал меня, я не могла поднять рук. Он растирал мне запястья, целовал красные полоски от манжет и молчал. Потом закутал в тёмное тяжёлое полотенце и на руках — меня, с моими восемьюдесятью килограммами, — понёс по коридору.
Была кедровая парилка, где из меня выходила ночная дрожь, и ледяная вода с лимоном из его рук. Был бассейн под стеклянной крышей, где вместо звёзд плыли мутные пятна. Там, у бортика, он взял меня ещё раз — быстро, без нежности, и мне это было нужнее нежности.
Спать он отвёл меня в гостевую комнату. Кровать была размером с половину нашей общажной комнаты, бельё — такое мягкое, что я не поверила пальцам. Виктор присел на край.
— Завтра я уеду рано, у меня встреча. Придёт Марина, мой помощник. Она поможет вам с чем нужно, снимет мерки — ваше бельё я испортил, мне и возмещать. На кухне работает повар, еда будет весь день.
Живая секс-игрушка