тумбочки. Он ни разу не видел меня в них, и начинать я не собиралась.
Выходные превратились в череду мягких, тёплых, послушных часов. Мне нравилось быть игрушкой в его руках. Я не ожидала от себя этого: я всегда считала, что люблю быть хозяйкой в постели, раз уж у меня такое тело. Оказалось, мне нравится, когда меня берут, переставляют, укладывают, кормят с руки. Нравится, когда за меня решают, что мне надеть, когда пить и когда спать. Это было как отпуск от самой себя, от вечной необходимости выкручиваться.
В субботу утром он разбудил меня и повёл в ту самую комнату без окон.
— Сегодня я хочу попробовать кое-что новое. Если не понравится, скажешь слово.
Изголовье у лежанки, оказалось, поднималось, как спинка шезлонга. Он усадил меня, откинув на него, и привязал руки к широким мягким петлям по бокам. Потом долго, размеренно разминал мне грудь тёплыми ладонями, от основания к соскам, по кругу, и в этом не было ничего сексуального, если не считать того, что у меня поджимались пальцы на ногах. Он смазал соски маслом. Взял в пальцы по одному и стал сжимать — ритмично, сверху вниз, не торопясь, как делают что-то привычное, на что у человека есть время.
Так доят. Я никогда этого не видела, но поняла сразу.
Внутри не было ничего, что могло бы вытечь, и от этого было ещё стыднее. Мои соски были пусты, я знала это. Он тоже знал и всё равно доил — терпеливо, ритмично, как ждут чуда. Каждое сжатие отдавалось глубоко в груди и ниже, и я не знала, чем это объяснить: во мне тянули то, чего во мне нет, а тело отвечало. Потом он взял насос, чаши плотно присосались, и это уже было знакомо. Я кончила — быстро, неожиданно, с судорогой, — и услышала, как он довольно хмыкнул.
Вечером под душем я пыталась найти в себе возмущение. Его не было. Было любопытство — моя главная жизненная позиция, как я написала в анкете, — и мне стало от него не по себе. «Что со мной не так?» — спросила я у кафеля. Кафель промолчал.
За выходные он делал это ещё несколько раз. И каждый раз я кончала. Каждый раз он говорил: «Умница».
В воскресенье вечером мы сидели у камина на террасе, закутанные в плед. Я положила голову ему на колено, он гладил меня по волосам и заговорил так просто и буднично, будто речь шла о коллекционировании марок.
— У меня есть фетиш, Ксения. Грудное доение. Не знаю, откуда он, — не помню, чтобы он когда-то во мне не жил. Ты мне очень нравишься. Нравится твоё тело и то, как ты отзываешься. Я бы с огромным удовольствием взялся тебя раздаивать.
Я подняла голову.
— Но у меня же нет молока.
— Его можно вызвать. Без беременности. Это долго. Таблетки, которые убедят тело, что ему пора давать молоко. Препарат, который поднимет пролактин. Врач. И насос каждые четыре часа, днём и ночью, без пропусков. Месяцы. — Он помолчал. — И никаких гарантий. У трети не получается вообще. Ты не сможешь ходить на пары. Не сможешь вести обычную жизнь.
Он смотрел на огонь.
— Я предлагаю тебе договор. Восемь месяцев. БДСМ-договор, письменный, подробный. Ты объявляешь себя моей рабыней. Носишь ошейник. Дарить мне молоко — твоя единственная обязанность. Ты соглашаешься на все медицинские процедуры, которые понадобятся для лактации. Дома ходишь без одежды. Если хочешь выехать в город, предупреждаешь заранее, водитель отвезёт и оплатит расходы. В обмен я оплачу твоё обучение на платном отделении со следующего года. Всё, с первого
Из офисного зазеркалья