— Машина будет у общежития в среду в шесть. Если решишь.
В понедельник меня отвёз в общагу тот самый водитель, который открыл мне дверь в первую ночь; его звали Степан. Два дня я прожила там, как в зале ожидания. Собрала вещи — их набралось на два пакета — и всё равно не знала, куда их везти. Футляр с очками сунула в боковой карман. Билет доставала, смотрела на дату и прятала обратно. Соседка спросила, что случилось, и я сказала: «Повезло».
В среду, в последний день, комендантша с утра прилепила к моей двери бумажку: «Освободить до 18:00». Алина стояла в дверях и смотрела, как я запихиваю в пакет зимние сапоги.
— Ты его три недели знаешь.
— Двадцать один день, — сказала я. Считать я ещё не разучилась.
— Ксюш. Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, — сказала я и почти не соврала.
Без пяти шесть я стояла на вахте с двумя пакетами — у того самого стекла, под которым три недели назад висел приказ. Теперь там висело объявление про горячую воду. В правом кармане лежал билет: поезд уходил в половине десятого. В левом — телефон. В шесть у крыльца остановилась чёрная машина, и Степан вышел открыть мне дверь.
Я села. Маме написала уже из машины: «Остаюсь в Москве, практика». Мама ответила смайликом.
Договор я подписала в тот же вечер, у камина. И в тот же вечер Виктор надел мне ошейник.
Он был узким, из мягкой чёрной кожи, с маленьким замком и крошечной серебряной пластиной сзади. Холодные пальцы застегнули его у меня на шее, щёлкнул замок. Этот щелчок я запомню до конца жизни.
— С этой минуты у тебя нет имени, — сказал он мне в самое ухо. — Ты — Корова.
Я опустила глаза. Колени подогнулись сами.
— Да, Господин, — сказала я.
У меня горели уши, горели щёки, внутри что-то оборвалось и падало, падало. Мне было стыдно. Я была счастлива. Я не могла отличить одно от другого.
Пакеты Марина унесла в кладовую: в договоре было сказано про одежду. Я смотрела, как она уходит по коридору с моими сапогами, свитерами, футляром в боковом кармане и билетом, который так и остался в кармане пальто, и не стала её окликать.
VI
Новая жизнь началась с того, что у меня отняли ночь.
Но сначала была Эльвира Маратовна. Она приехала в среду утром — сухая женщина за пятьдесят, с очками на цепочке и очень тёплыми ладонями. Взяла кровь из вены, водила по груди холодным датчиком УЗИ, сняла кардиограмму.
— Препарат, который вам будут давать, иногда сбивает сердечный ритм, — сказала она, глядя на ленту. — Поэтому кардиограмма раз в месяц. Это не обсуждается. Ксения, повернитесь на бок.
Меня так не называли со вчерашнего вечера. Виктор наверняка предупредил её, как меня теперь положено звать. Эльвира Маратовна этому предупреждению не подчинилась — ни тогда, ни потом.
Через три дня она привезла анализы.
— Пролактин у вас и без того высокий, — сказала она, листая бумаги. — В другой жизни я отправила бы вас к эндокринологу. Здесь это, видимо, удача.
Она расписала таблетки — одни утром и вечером, другие четыре раза в день, — и я стала глотать их по часам, как в больнице.
Каждые четыре часа меня будили. Днём вели в комнату без окон — Марина называла её доильной — на ту самую лежанку; ночью доили в постели переносным насосом, чтобы я не просыпалась окончательно. Будила чаще всего Марина, у которой расписание горело на планшете красными цифрами, иногда Степан — молчаливый, с руками, как лопаты, который почему-то касался так бережно, что
Приятная встреча.