Он достал из кармана плотные листы, сшитые степлером. Пять страниц. Я читала их, пока огонь не стал догорать, и он ни разу меня не поторопил. Читала как прайс: переводила пункты в смены и чаевые и каждый раз сбивалась, потому что таких денег в сменах не бывает. Это был настоящий договор: с пунктами, со сроками, со статьями о здоровье. Врач, женщина, которую я увижу до начала. Анализы. Запрет на любые действия, угрожающие здоровью. И пункт, на котором я задержалась и перечитала дважды. Стоп-слово остаётся в силе в любую минуту. Любое действие по слову «Хватит» прекращается немедленно. Если слово сказано, сессия окончена, и дальнейшее обсуждается отдельно.
— Здесь нет ничего про то, что я не смогу уйти, — сказала я.
— Конечно, нет. Ты можешь уйти в любую секунду. Но в ту же секунду прекращается и договор. Университет — награда за восемь месяцев, а не за один день.
Я смотрела на лист. «Корова», — было написано в пункте о новом обращении. «С момента подписания Рабыня лишается личного имени и именуется Корова. Это обращение применяется постоянно, пока Рабыня проживает в доме Господина».
Мне должно было стать унизительно, обидно. Но от этого слова у меня странно потяжелело в груди.
— Почему я? — спросила я.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я помнила по ресторану: спокойное внимание человека, который тебя изучил.
— Потому что ты подходишь, Ксения. Ты не из тех, кого хватятся в первую неделю. И ты способна на большее, чем сама о себе думаешь.
Это «не из тех, кого хватятся» царапнуло, но вслушиваться я не стала. Я перелистала договор обратно.
— Телефон, — сказала я. — Пусть останется у меня.
— Телефон будет у Марины. Попросишь — получишь. — Он сказал это тем же голосом, каким заказывал вино. — Это не обсуждается.
— А если не получится? Если молока не будет?
— Тогда университет всё равно твой. Я плачу за восемь месяцев, а не за литры.
Сказал спокойно, будто уже знал, что литры будут.
— На любом факультете?
— На любом.
Я подумала про филфак и ничего не сказала. Это было первое, что я решила оставить себе.
Потом я спорила с собой — молча, у огня, с его рукой в волосах. Это проституция, говорила одна я, просто с одним клиентом. Проститутке платят за ночь, отвечала другая, а тут — за учёбу. И это лучше? Не знаю. Восемь месяцев — меньше, чем два семестра с хвостами. Ты будешь коровой. Я буду студенткой. Тебе понравилось. Да, мне понравилось — вот этого я и боялась. Не его и не договора. Я боялась того, как сильно мне понравилось, и того, что это обо мне говорит.
А под всеми этими голосами стояло мамино «ничего». И восемь месяцев роскоши, заботы и власти, которая обжигает, — а в конце университет, на который у меня никогда не будет денег, потому что денег у меня не будет никогда.
Я взяла ручку.
— Подписать можно прямо сейчас?
— Можно завтра. Можно через неделю. Я даю тебе время подумать.
— Я подумала.
Он поцеловал меня в лоб и забрал листы. А утром, за завтраком, положил передо мной ручку.
Я посмотрела на неё и не взяла. Ночью, у огня, всё было просто. Утром за окном лежал серый снег, кофе горчил, а под чехлом телефона лежал билет на последний день.
— Мне нужно в общагу, — сказала я.
Он хрустнул льдом из стакана — громче, чем обычно, или мне показалось. Потом сказал обычным
Учительница Мать