Эльвира Маратовна смотрела на меня поверх очков, как на анализ, который не сходится.
— Так бывает, — сказала она наконец. — Но я такого не видела.
Виктор радовался громко, при мне, по телефону: «Восемь дней. Восемь! Нет, ты представляешь?» Кому он это говорил, я не знала. Он целовал мне запястье там, где бьётся пульс, и называл моё тело умным. За тело меня никогда не хвалили — его хотели, а это другое.
Вечером, перед тем как снова улететь, он надел мне на палец кольцо — широкое, тяжёлое, сплошь в мелких бриллиантах, как в инее. Под камнями прятались датчики: пульс, температура, сон, шаги. Кольцо круглосуточно отправляло всё это ему в телефон.
— Так я всегда буду знать, что с тобой всё в порядке.
Без очков бриллианты сливались в одно сплошное мерцание, и первое время я всё крутила кольцо на пальце, ловила им свет — в бассейне, в ванне, под торшером. Никто никогда не дарил мне ничего, что стоило бы больше моей куртки. Через неделю выяснилось, что кольцо знает обо мне больше, чем я сама. «Вы плохо спали с трёх до пяти», — говорила утром Марина, глядя в планшет, и это была правда.
Молоко прибывало медленно — по каплям, потом по чайной ложке. А вместе с ним пришло то, о чём меня никто не предупреждал. За полминуты до того, как отпускало, под рёбрами становилось пусто и накатывала тоска — беспричинная, короткая, как на перроне, когда поезд уже тронулся, а ты так и не решила, махать или нет. Молоко шло — и тоска уходила, как не было. Каждый раз. Эльвира Маратовна назвала это длинным словом, из которого я запомнила только «рефлекс», и объяснила: перед приливом в крови падает дофамин, у некоторых бывает. У многих к третьему месяцу проходит.
Ещё перед каждым приливом хотелось пить — сильно, как после селёдки. Марина стала ставить у кровати графин.
К концу первого месяца я различала в себе три состояния, как различают погоду. Тяжесть: грудь наливается, кожа натягивается, и всё тело ждёт. Прилив: покалывание, тоска, жажда — и тепло, которое идёт само, без спроса. И пустота после, лёгкая и сонная, от которой слипаются глаза. Между ними теперь и шла моя жизнь.
VII
Первое время мне хотелось всем рассказать.
Позвонила я Алине — больше было некому. Виктор разрешил через Марину: «Два часа. Степан отвезёт и подождёт. В городе ошейник под шарфом». Из одежды у меня теперь было одно платье — серый шёлковый халат с поясом, «на выезд», — и длинный шарф, который я замотала под самым подбородком в три витка. Грудь ныла: я пропускала доение. Через два часа нужно было вернуться.
Кафе Алина выбрала сама — недорогое, у метро. Без очков оно было тёплым жёлтым пятном с голосами. Алину я нашла по голосу: она крикнула «Ксюха!», и я пошла на звук.
— Ты в халате, — сказала она вместо «привет». — В кафе.
— Это платье. Такое... халатное платье.
— Угу. И шарф. Здесь двадцать пять градусов. А очки где?
— Я теперь без них.
— И как?
— Красиво.
— Ну да, — сказала Алина. — Без очков всё красиво.
Я засмеялась слишком громко, заказала то, чего не поняла в меню, и положила руку на скатерть так, чтобы кольцо поймало свет. Алина посмотрела. Помолчала.
— Красивое. Дорогое. Он на тебе женат?
— Он не... Мы не про это.
— А про что?
Я начала рассказывать. Не всё, конечно: про дом, про бассейн, про водителя, про то, что за мою учёбу заплатят. Про остальное не рассказала — не нашлось слов. Алина слушала, ковыряя вилкой
Командировка