я перестала его стесняться на второй день. В этом доме все делали всё. Виктора я видела по воскресеньям и в те редкие ночи, когда он возвращался поздно и сам садился на край кровати.
Ночной ритуал не менялся. Свет не включали, только торшер у изголовья, янтарный и тёплый. Грудь смазывали маслом, пахнущим ромашкой и аптекой. Потом маленький вибратор — на соски и между ног, ровно столько, чтобы тело вспомнило, что оно женское. «Запускаем рефлекс», — объясняла Марина тем же голосом, каким сообщала, что завтрак через полчаса. Потом насос, массаж, крем — и меня оставляли одну в полутьме.
Уснуть сразу не получалось. Телевизор занимал всю стену напротив кровати, и даже без очков было видно, что показывают: кухни мира, океан, горы — горам резкость не нужна. Через два с половиной часа меня снова будили. Из-за этого ритма я проводила в постели по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Много ела: повар теперь готовил для меня отдельно, густое, жирное, сладкое, и всё это называлось «рацион для лактации». Пила травяной чай с пажитником, от которого кожа у меня пахла кленовым сиропом. Пила воду, пока в животе не начинало булькать.
Первые недели грудь была как чужая. К вечеру она глухо тяжелела — непонятно чем, ведь внутри ничего не было, — и гудела, как натянутая струна. Соски потемнели и стали такими чувствительными, что я вздрагивала от шёлка. Под кожей проступила сетка голубых вен. По ночам накатывало покалывание, мелкое, колючее, — внутри словно открывали бутылку минералки. И каждые четыре часа чьи-то руки сжимали меня, тянули, давили, и ничего не выходило.
— Ноль, — говорила Марина и записывала в планшет ноль.
Виктор отвечал на её нули из Екатеринбурга, из Казани, из самолёта. Марина зачитывала мне его сообщения ровным голосом, как прогноз погоды: «Пока». Одно слово. Я научилась слышать в нём обещание.
На восьмую ночь я проснулась сама, за полчаса до будильника: на груди было мокро. Две крошечные точки на шёлке, у каждого соска. Я тронула пальцем — липко, почти прозрачно. Поднесла палец к самому носу и долго рассматривала, хотя рассматривать было нечего. Потом лизнула. Сладкое. Совсем чуть-чуть, но сладкое.
Когда пришёл Степан, я ничего ему не сказала. Лежала, пока он делал всё как обычно, смотрела в потолок и держала это при себе. Первое, что было в этом доме моим.
Утром Марина промокнула мне сосок салфеткой и замерла. На салфетке осталось пятнышко — бледное, молочное, как разбавленная глазурь. Она посмотрела на меня. Я, кажется, улыбалась.
— Давно?
— С ночи.
Марина ничего не сказала, только брови у неё дрогнули — впервые на моей памяти. Она вышла с телефоном в коридор, и я слышала: «Да. Да, сама увидела. Нет, не знаю. Хорошо».
Виктор прилетел в тот же вечер. Переговоры в Екатеринбурге он перенёс — Марина сказала мне об этом днём, и до вечера я не находила себе места от гордости. Он вошёл, не сняв пальто, и опустился на колени у кровати, чего я не видела ни разу. Осторожно надавил пальцем у основания соска. На кончике набухла жемчужная капля. Он коснулся её пальцем и поднёс к губам.
— Сладкая, — сказал он. — Совсем немного, но уже сладкая.
Я это знала. Я промолчала.
У него дрогнул голос. Он встал, отошёл к окну и стоял там спиной ко мне, так и не сняв пальто.
— Восемь дней, — сказал он стеклу. — Эльвира говорила: месяц, не раньше. И то не у всех. Я думал, не получится.
Я заплакала, не понимая отчего. Он вернулся и вытер мне слёзы тем же пальцем.
Летим вместе!