но руки знали: сидит. Я думала про общажную «Анжелику» за девятьсот рублей, от которой на рёбрах оставались красные полосы.
«Бесплатный сыр, — напомнила я себе. — Только в мышеловке». Но мышеловка пахла хорошим кофе.
Виктор обещал вернуться в девять и приехал в половине одиннадцатого. Я ждала его в гостиной в одном халате, и он, увидев меня, ничего не сказал. Подошёл, развязал пояс и долго рассматривал, будто проверял, всё ли на месте.
В тот вечер он не торопился. Завязал мне глаза чёрным шёлком, и мир, и без того размытый, сузился до звуков и кожи. Шуршала его одежда, щёлкало что-то металлическое, рядом звякал лёд о стекло. Он взял кубик в рот — я услышала знакомый хруст и успела разозлиться, — и холод оказался на мне. Лёд прошёл по ключице, по ложбинке между грудей, по животу, и я задохнулась. Холод сменился ладонью, ладонь — ремнём, лёгким, почти ласковым, по внутренней стороне бёдер. Каждый удар приходил оттуда, откуда я не ждала. Я просила — сначала глупо, словами, потом уже без слов. Он требовал, чтобы я просила как следует: «Скажи, чего ты хочешь». Это «ты» было первым, и я ухватилась за него, как за перила. И я говорила такое, чего днём не произнесла бы и под пыткой.
Он не дал мне кончить, пока я не заплакала. А когда дал, меня выгнуло так, что заболела спина. Я лежала на простыне, и во рту стоял вкус слёз и шёлка.
Утром его уже не было. На подушке лежала записка, написанная ровным почерком: «Спасибо за вечер. Вызовите такси через Марину. В.». Ни «до встречи», ни «позвоню».
Уезжать не хотелось. Не из-за денег и не из-за еды: я просто не могла представить, как вернусь в комнату с облезлой тумбочкой и соседкой, которая храпит. Но остаться он не предложил. Я пообедала как королева, которую к вечеру свергнут, и уехала в общагу на такси, которое пахло чужими духами.
В общаге я надела очки, и мир стал резким и некрасивым: трещина на потолке, волос в раковине, соседкины колготки на батарее.
Он не позвонил.
На второй день я сказала себе, что это нормально. На третий позвонила сама. Он ответил доброжелательно, спросил, как дела, и сказал, что очень занят. «Конечно, — сказала я. — Не буду отвлекать». Потом позвонила ещё раз, и ещё. Каждый раз он отвечал так же любезно и так же отрезал. Записку я перечитывала, пока не выучила наклон каждой буквы.
Дни я считала на конспекте по микроэкономике, столбиком, и каждое утро зачёркивала верхнее число. Осталось семнадцать. Шестнадцать. Я вышла на смену и не улыбалась мужчинам, которые разговаривали с моей грудью; чаевых вышло вдвое меньше, и мне было всё равно. Тринадцать. Я сложила в коробку конспекты, которые некуда было везти. Одиннадцать. Мама написала: «Каким поездом?» Я не ответила. Девять. Я купила билет до Зажопинска на последний день, плацкарт, верхнюю боковую у туалета, и сунула его под чехол телефона, чтобы не потерять. Восемь. Я ела дошираки, и они были на вкус как бумага.
— Ну? — спросила Алина, когда я в третий раз за вечер проверила телефон.
— Что «ну»?
— Он тебе хоть раз перезвонил?
— Конечно, — сказала я.
Алина сняла очки, подышала на стекло и протёрла его краем футболки. Это означало, что она мне не верит, но спорить не станет.
Когда на конспекте осталось семь, пришло сообщение: «На выходные я хотел бы видеть вас у себя. Машина придёт в пятницу в шесть. В.».
Я ответила так быстро, что палец едва не соскользнул: «Да».
Воспоминания на заданную тему