понял это сразу, как только понял вообще что-то. Крупная, сухая ладонь неторопливо дрочила мне - обхватив основание, она тянула кожу вниз, до упора, потом шла вверх, под самое основание головки, там сжималась, выдавливая из меня каплю, и снова вниз. Ритм не сбивался ни на секунду. Так не соблазняют - так пользуются тем, что уже считается твоим.
Мой член был каменный. Я никогда не чувствовал его таким - горячим, налитым, тяжелым, будто кто-то налил в него свинец. Каждое движение ладони отзывалось во всем теле: внизу живота, в мошонке - тугой, подтянутой, плотной, - и где-то глубоко за ней, в месте, о котором я не думал. Головка распирала крайнюю плоть, скользила в чужой слюне - и я понял вдруг, что влажность на ней не моя, и от этого понимания меня будто окатило кипятком снизу вверх.
Я не открыл глаза. Не сразу. Я лежал и чувствовал, и где-то на краю этого теплого плавающего полусна я понимал, что должен испугаться, должен дернуться, что-то сказать. Но тело уже все решило за меня: оно тихо, само по себе, подставлялось под руку, бедра едва заметно тянулись вверх, в такт. Я был спокоен и прозрачен, как стекло, и рука проходила сквозь меня насквозь.
— Проснулся, - сказал голос надо мной. Не спросил. Констатировал.
Я открыл глаза. Он сидел на кровати рядом - старший, тот самый, - и он был голый. Я увидел это в первую секунду и уже не смог развидеть: тяжелая грудь в темных волосах, твердый живот, и ниже - его член, стоящий вдоль живота, толстый, чуть изогнутый, с крупной разбухшей головкой, темнее остальной кожи, блестящей от смазки, неторопливо живущей своей стоячей пульсацией. Яйца у него были большие, тяжелые, гладко подтянутые. Он не стеснялся ни секунды - сидел расставив колени, занимал собой полкомнаты, и дрочил мне все с тем же ровным, хозяйским ритмом.
— Ты сам на меня смотрел, - сказал он. - Всю ночь.
Я хотел ответить. Рот открылся, но вместо слов из него вышел только короткий выдох - потому что его большой палец в этот момент очертил мою головку, собрал каплю и размазал ее медленными кругами. Меня повело бедрами.
— Молчи, - сказал он спокойно. - Не надо ничего. Лежи.
И я лег. Власти в его голосе было столько, что мое сопротивление - то единственное, которое я успел придумать, - закончилось, не начавшись.
Он дрочил мне долго и неторопливо, останавливаясь каждый раз, когда я подбирался к краю, - сжимая основание член пальцами, пережимая, ожидая, пока горячая дрожь отступит. Трижды он подводил меня туда, к той тонкой грани, где все тело каменеет и яйца поджимаются, - и трижды отпускал. К третьему разу я уже дышал всхлипами, не стесняясь, толком не понимая, что прошу, - и он, кажется, слушал не слова, а само мое тело, которое было теперь открытым и читаемым, как книга.
— Встань на четвереньки, - сказал он тогда.
И я встал. Вот так просто. Тело сделало это раньше меня.
Его ладони легли мне на ягодицы и развели их - открывая меня совсем, до конца, воздухом по тому месту, куда я в жизни никого не пускал. Я слышал, как он хмыкнул - коротко, одобрительно, как смотрят на вещь, которая удалась.
Палец пришел со смазкой, холодноватой и скользкой. Круговыми движениями он прошелся вокруг моего отверстия, неторопливо, по кругу, приучая, - и стал входить. Толстый, твердый палец входил в меня медленно, не спрашивая, до основания, и ощущение было оглушающим: распирание, полнота, стыд - и нечто под ними, густое и жгучее,
ТАНЬКА , Часть ?3 - МАТЬ С ОТЦОМ