Флешку я нашёл случайно — не флешку даже, а старую карту памяти, крохотную, синюю, из тех, что уже никуда не вставишь без переходника. Она завалялась в жестяной коробке из-под монпансье, где у меня годами копилась всякая мелочь: запонки, которые я ни разу не надел, потерявший пару винтик от очков, чужая пуговица. Я разбирал стол, хотел выбросить коробку целиком — и вот она, синяя, с полустёртой надписью. Внутри что-то ёкнуло раньше, чем я вспомнил, что на ней.
Переходник искал минут двадцать. Вставил, открыл папку — и на экран полезли квадратики: море, пляж, мы с Соней молодые, загорелые, глупые, счастливые. Кемер, две тысячи какой-то. Я и забыл, что снимал тогда на ту мыльницу, «Кэнон» с ремешком, который вечно перекручивался. А потом, прокрутив дальше, я наткнулся на четыре кадра, снятые в полумраке гостиничного номера, и рука на мышке остановилась.
Соня стоит у окна. В одних босоножках. Больше ничего. За окном горит турецкое солнце, и от этого света она вся будто обведена по контуру, а лицо в тени, и на этом лице — я вгляделся — не испуг, не стыд, а что-то среднее между «ой, что я делаю» и «а смотрите, как я могу». Бокал поднят. Губы приоткрыты. Она говорит тост.
Кадры были тёмные, зернистые, с красными глазами от вспышки, которую я в спешке не отключил. Я открыл их в редакторе, вытянул тени, убрал шум, поправил цвет — руки помнили работу лучше головы. И пока я возился с ползунками, вытаскивая из темноты её плечо, изгиб талии, маленькую крепкую грудь с тёмным от загара соском, — я вдруг понял, что улыбаюсь как дурак. Потому что вот же оно. Вот где всё началось. Тогда мы ни сном ни духом не знали слов, которыми теперь называем то, что любим. Мы были обычные молодожёны, приличные, домашние, только-только со свадьбы. А оказалось — способные. Оказалось, всё уже было в нас, свёрнутое, как в той синей карте, и ждало только переходника.
Я позвал:
— Сонь. Иди сюда. Ты не поверишь, что я нашёл.
Она подошла, глянула через плечо — и охнула, и засмеялась, и прижала ладонь ко рту.
— Господи. Откуда это? Я думала, ты те кадры давно стёр.
— Не стёр, — сказал я. — Не смог.
Она села мне на колени, взяла мышку, стала листать сама, тихонько ахая на каждом. А я смотрел не на экран, а на неё — теперешнюю, и вспоминал ту, из окна, и думал, какая же длинная дорога легла между этими двумя женщинами, хотя женщина одна и та же. И как всё это выросло из одного дурацкого летнего спора про бороду.
Глава 2. Спор про бороду
Ренат был мой институтский, из тех приятелей, с кем в общаге варили пельмени в одном чайнике, а потом на десять лет потерялись. И вот — встретились в Турции, у бассейна, оба чуть не выронили стаканы. Он приехал с двумя друзьями, Петром и Тимуром, все трое неженатые, шумные, загорелые, из той весёлой мужской компании, которая едет на юг «оторваться». Мы с Соней были другие — молодая семья, кольца ещё новенькие, всё чинно. Но старая дружба своё взяла, и через день Ренат затащил нас к себе в номер: у него был день рождения.
Отмечали после обеда, по-курортному — местный ром из дьюти-фри, кола, фрукты, что-то из бара. Все были уже навеселе, тот лёгкий, солнечный хмель, когда смеёшься громче, чем надо, и всё кажется удачной шуткой. Ренат разошёлся, сыпал комплиментами Соне — красиво, беззлобно, как умеют южные балагуры: и глаза-то
Юлька