говорил это впервые в жизни, пробуя слова на язык, и они жгли. — Тимур чуть телефон не проглотил. Они бы тебя все трое захотели. Прямо там.
— Слава, — простонала она, — что ты говоришь...
Но я уже провёл ладонью у неё между ног и понял, что можно говорить дальше, потому что там было мокро, горячо, скользко, потекло по пальцам, и она развела колени сама, подалась навстречу руке.
— Тебе понравилось, — сказал я ей на ухо, уже не спрашивая. — Понравилось стоять там голой. Перед ними. Понравилось, что смотрят.
— Да, — сказала она вдруг, тихо и ясно, и это «да» ударило меня сильнее любого движения. — Да. Понравилось. Мне понравилось, Слав. Я боялась, что ты...
— Я нет, — сказал я. — Мне тоже. Мне тоже понравилось.
И мы замерли на секунду, оба, услышав, что только что сказали друг другу вслух, — то, чего ни он, ни она про себя ещё не решались думать. А потом я вошёл в неё — она была готова, распахнута, — и она обхватила меня ногами, и мы двигались быстро, зло, задыхаясь, и я всё шептал ей про то, как на неё смотрели, а она подхватывала, повторяла за мной уже сама, «пусть смотрят, пусть хотят», и от собственных слов заводилась ещё сильнее. Кончила она почти сразу и так, как не кончала за всё наше короткое семейное время, — выгнувшись, закусив мне плечо, чтобы не заорать на весь этаж, и я почувствовал, как её сводит вокруг меня волной, и сам спустил следом, глубоко, до конца, прижав её к полу.
Потом мы долго лежали в темноте, на брошенном покрывале, остывая. За окном шумело море и чей-то поздний смех. И Соня спросила в потолок — осторожно, будто ступала по тонкому:
— А ты бы не ревновал? Если бы... ну. По-настоящему когда-нибудь.
Я не ответил сразу. Я лежал и честно прислушивался к себе — и не находил там ревности, находил только тот же тёплый, тяжёлый, стыдный жар, который так и не остыл до конца.
— Не знаю, — сказал я наконец. — Наверное, ревновал бы. И, наверное, мне бы это... нравилось. Одновременно. Не спрашивай, я сам не понимаю.
— Я тоже не понимаю, — сказала она и придвинулась, положила голову мне на плечо. — Давай пока просто запомним. И не будем ничего решать.
Мы и не решали — тогда. Наутро сделали вид, что ничего особенного не было: подурачились с ромом, с именинником, ну с кем не бывает на курорте. Ренат ходил гладко выбритый и подмигивал Соне, а она подмигивала в ответ, и в этом их подмигивании была маленькая общая тайна, к которой меня будто и не звали, — и мне это, к собственному удивлению, было приятно. Мы дожили отпуск чинно, больше ничего такого не случилось. Вернулись домой, к работе, к обычной жизни. Но каждый из нас в ту ночь узнал про себя и про другого что-то важное — и уже не смог развспомнить.
Понадобились годы, чтобы то зерно проросло по-настоящему, чтобы мы научились называть это словами, чтобы решились на большее — но это уже совсем другая, длинная история, и её я, может, тоже когда-нибудь расскажу. А тогда было только турецкое солнце, ром, дурацкий спор про бороду — и тридцать секунд, за которые моя жена, голая, с бокалом у окна, стала немного не той, за кого я на ней женился. И я, глядя на неё, стал немного не тем.
Соня долистала папку до конца, закрыла ноутбук и повернулась ко мне — теперешняя,
Работа на МТМ