у неё, и загар лёг, и муж-то не ценит такое сокровище. Пётр с Тимуром больше краснели, чем говорили: молодые, неженатые, при чужой красивой жене язык у них присыхал. Соня цвела. Она у меня и так не робкая — не из тех, что прикрывается и краснеет от каждого слова; наоборот, любит, когда на неё смотрят, любит покрутиться, поиграть. А тут внимание, ром, солнце — и она была в ударе, хохотала, задирала всех, и особенно привязалась к Ренату с его бородой.
— Ренат, ну сбрей ты эту мочалку. Тебе же не идёт совершенно. С бородой ты как разбойник с большой дороги. Терпеть не могу мужиков с бородами, честное слово. Вот сбрей — и сразу человек.
Она это повторяла раз пятый, и Ренат наконец отставил стакан, погладил свою бороду и прищурился с той хитрой ленцой, за которой обычно следует что-нибудь неприличное.
— Так. Значит, не нравится борода.
— Не нравится.
— Хочешь, чтоб сбрил.
— Очень хочу.
— Ладно, — сказал Ренат. — Сбрею. Хоть сейчас. Но у меня, между прочим, день рождения. И я хочу подарок. Скажешь тост в мою честь — сбрею.
— Да я тебе десять тостов скажу!
— Не десять. Один. — Он выдержал паузу, оглядел всех, наслаждаясь, и добил: — Голая.
Стало тихо на секунду, а потом все загалдели, засмеялись, замахали руками — мол, во даёт именинник, ну ты и нахал. Я тоже засмеялся. Смеялся и ждал, что сейчас Соня фыркнет, кинет в него виноградиной, и всё съедет в шутку, как обычно съезжают такие вещи.
А Соня не фыркнула. Она наклонила голову набок, посмотрела на Рената оценивающе, будто он предложил сделку, а не глупость, и стала торговаться.
— Совсем голая — это уже перебор. В трусах.
— В день рождения — и в трусах? Обижаешь. Без всего.
— Ну в босоножках тогда хоть оставь, а то как босячка.
— В босоножках — идёт. Босоножки — это красиво.
Они торговались всерьёз, со смехом, но всерьёз, и я понял, что это уже не совсем шутка, что верёвочка натянулась и вот-вот что-то произойдёт. И тут Соня повернулась ко мне. Прямо, через весь стол, при всех.
— Слав. Ты как? Не против?
Я до сих пор помню эту секунду до мелочи. У меня во рту пересохло. Все смотрели на меня. И я, малодушно надеясь, что всё это по-прежнему игра, что она проверяет и сейчас засмеётся, — пожал плечами и сказал, стараясь, чтоб вышло легко:
— Да мне-то что. День рождения человека. Раз человек просит.
Лучше бы я знал тогда, что во мне творилось. Не «мне-то что». У меня колотилось сердце, и низ живота свело сладкой судорогой, и я хотел, чтобы она это сделала, хотел так, что стыдно было себе признаться. Но я этого ещё про себя не знал. Я думал, что просто не хочу быть занудой.
Соня посмотрела на меня ещё секунду — проверяя, точно ли, — и что-то в моём лице прочла. Кивнула. Встала. Чуть покачнулась от рома, оперлась о стол. И начала.
Она не сорвала с себя платье. Она сделала это медленно, глядя в основном на меня, будто мы одни, будто это только между нами, а остальные так, декорация. Завела руки за спину, потянула молнию — я услышал этот тихий треск в наступившей тишине, — повела плечами, и сарафан сполз вниз, к бёдрам, потом на пол. Под ним был только тонкий белый лифчик и трусики. Она расстегнула лифчик — не спеша, дав ему упасть, — и открылась её грудь, аккуратная, небольшая, крепкая, с тёмными от загара сосками и белым следом от купальника,
Пес, который меня трахнул !!! Часть - 1