который в полумраке светился. Потом большими пальцами подцепила трусики и стянула их вниз, переступила, отбросила ногой. И осталась, как и выторговала, в одних босоножках на каблуке.
В номере не дышали. Пётр смотрел в пол, красный до ушей. Тимур — наоборот, во все глаза, забыв закрыть рот. Ренат заулыбался в свою обречённую бороду. А Соня — моя тихая домашняя Соня — вдруг повела себя так, будто всю жизнь этого ждала. Она не съёжилась, не прикрылась. Она выпрямилась, повела бёдрами, сделала маленький круг по номеру, покачиваясь на каблуках, — продефилировала, кокетливо, чуть напоказ, зная, что на неё смотрят, и упиваясь этим. Взяла со стола свой бокал. Подошла к Ренату, взяла его за руку и вывела к окну, на свет, — и они встали там вдвоём, он одетый, она голая, в турецком солнце, и она подняла бокал.
— За именинника, — сказала она звонко. — Чтоб брился почаще. И чтоб все его желания сбывались так же легко, как это. С днём рождения, Ренат.
И выпила. И засмеялась.
Меня вштырило так, что потемнело в глазах. Я не понимал, что со мной. Я сидел и смотрел на свою голую жену посреди комнаты, у окна, при трёх мужиках, и вместо ревности, которую я по всем правилам должен был чувствовать, во мне поднималась горячая, тяжёлая, восторженная волна, от которой встал колом, прямо там, под столом, стыдно и предательски. Я смотрел, как чужие глаза жадно шарят по её телу, по груди, по светлой полоске бикини, по ногам, — и мне это было не больно. Мне это было — сладко.
Первым очнулся Тимур — дёрнулся к тумбочке, где лежал его телефон, и остальные, будто по команде, тоже потянулись за камерами, за мыльницами: такое ведь надо снять. И вот тут во мне что-то щёлкнуло — что-то собственническое, резкое.
— Э, э, стоп, — сказал я, и голос вышел твёрже, чем я ждал. — Никаких съёмок. Убрали телефоны. По-хорошему прошу.
Они убрали. Заворчали, но убрали — тон был такой, что не поспоришь. А я — вот в чём весь я — сам, пока Соня стояла у окна и допивала под смех, тихо взял свою мыльницу и щёлкнул. Раз. Другой. Пока она не потянулась за платьем. Забыл выключить вспышку, и она полыхнула, и Соня, обернувшись, погрозила мне пальцем — но не рассердилась. Понимала, кажется, лучше меня, что эти кадры — мои, что это другое, что это можно.
Она оделась так же неторопливо, как раздевалась, и села обратно за стол как ни в чём не бывало, разрумянившаяся, довольная собой, и потянулась за виноградом. Ренат в тот же вечер сбрил бороду — я потом видел его гладкое, помолодевшее лицо и понял, что уговор для него был свят. А мы с Соней ушли к себе раньше всех.
Глава 3. Что мы тогда узнали
До номера мы почти не разговаривали — шли по горячему ещё вечернему асфальту вдоль пальм, и я держал её за руку, и рука была влажная, и я чувствовал, что она дрожит мелкой дрожью, не от страха — от того же, что и я. В номере я даже свет не стал включать. Прижал её к двери, едва она закрылась, и стал целовать — жадно, зло почти, как никогда прежде, — и она отвечала так же, вцепившись мне в волосы, и мы сползли куда-то на пол, к кровати, срывая друг с друга то, что она только что так медленно надевала.
— Ты видела, как они на тебя смотрели, — выдохнул я ей в шею. Я
Воспоминание