свет, ставила бедро, изгибала спину, смотрела в объектив - не в телефон, в объектив - так, как смотрят на конкретного зрителя. На одном снимке она придерживала грудь ладонью и улыбалась в камеру с той самой усмешкой, которую Виктор считал своей - семейной, кухонной, прикроватной.
Для кого ты позируешь?
Он задавал себе этот вопрос каждый вечер, и каждый вечер ответ уродливо раздваивался. Для Фотографа - разумеется. Она любит его, она красуется перед ним, камера - просто продолжение его глаз. Так было правильно и логично. Но между правильно и логично зудело второе - запретное, невозможное, от которого он краснел в темноте, как школьник: а вдруг - для меня? Вдруг она чувствует. Вдруг часть ее знает, что папка синхронизируется, что смотрящий существует, - и позирует поверхности, невидимому зрителю, то есть ему. Он гнал эту мысль, как гнал возбуждение в первую ночь: бесполезно. Она возвращалась.
Дома тем временем наладилось все, что год не налаживалось. Виктор запланировал ремонт балкона, впервые за брак по-настоящему выслушал ее маму про рассаду - по телефону, сорок минут, и не соврал про наслаждение. Лена расцвела: от внимания, от сырников, от какого-то нового внутреннего равновесия. В среду она пришла со встречи "с клиентом", и на пороге, разуваясь, сказала:
— Слушай, а поехали в выходные куда-нибудь? Просто мы. Ты, я, никого.
— Поехали, - сказал Виктор.
И это была правда - он хотел. И одновременно в этот же вечер папка обновилась: новый снимок, Лена в душе, за запотевшим стеклом, рука Фотографа на ее мокрой груди. Виктор посмотрел на это после того, как они обсудили маршрут поездки, - посмотрел и долго лежал, глядя в потолок, с двумя правдами внутри: они с женой были ближе, чем за весь последний год, - и каждая минута этой близости была оплачена чужим членом в его жене.
Глава 4. Тишина
Фото прекратились. Виктор заметил это на пятый день.
Он проверял папку по расписанию - одиннадцать вечера, ровное дыхание Лены за спиной, пароль, вход, спуск к последнему снимку. Пять дней, семь. Две недели.
Сначала он решил: техническая проблема. Облако отвалилось, синхронизация сломалась - с системами бывает. Он полез в настройки с замиранием инженера, проверил статус, пересчитал снимки. Все работало. Папка молчала.
Потом объяснений стало два. Первое - плохое: они поссорились. Она и Фотограф. Что-то кончилось, оборвалось, и где-то сейчас его жена грустит по другому мужчине, а он, Виктор, даже не может ее утешить вслух, потому что утешать надо о том, о чем молчишь. Эта версия держала его отвратительно: он ловил себя на том, что ищет на лице Лены следы чужой драмы, за завтраком изучал ее глаза - нет, не грустит. Или грустит? Нельзя понять, когда ты знаешь о человеке больше, чем положено.
Второе объяснение - оно пришло позже и было хуже первого: они просто перешли на другой уровень. Им больше не нужны фотографии. Кому нужны снимки, когда есть сами встречи - без камеры, без таймера, без протокола. Папка пуста, потому что треугольник стал треугольником без третьего угла: свидетеля сократили.
Виктор отмахнулся от этой мысли обеими руками - и она осталась сидеть в углу, как нищий у церкви.
Недель через три Лена однажды за ужином сказала - буднично, посыпая пасту сыром:
— А Темку-то нашего уволили. Из контента.
— Мм, - сказал Виктор. - За что?
— Ну как за что. Рукожопость статусная, дедлайны. - Она пожала плечами. - Начальство его терпело, терпело, потом клиент на созвоне...
Виктор кивал. Темку он не знал - или знал: имя входило в ее офисные рассказы уже год. Темка, который срывает дедлайны.
Сага о кроватях, и не только...