и это было унизительно и почему-то сладко одновременно.
— И тебе нравится?
— Да.
— Врёшь, — сказала она, и я услышал смех в её голосе. — Тебе не нравится. Тебе больно. Я знаю. — Она толкнулась назад, насадилась до основания. — Но ты всё равно делаешь. Потому что ты сучка. Да?
— Да, — сказал я.
— Вот. — Она выгнулась, и я почувствовал, как её тело сжалось вокруг силикона. — Ещё. Быстрее. Я почти.
Она нырнула рукой между своих ног, уткнувшись головой в кровать, нащупывая мои яички.
— Где же они, а вот где... Такие наполненные... Чувствую... — Она сжала их. — Еби сильнее, представь что ты мужчина, давай!
Яйца ныли от боли, от возбуждения, от всего что происходит вокруг и я старался входить в нее еще сильнее, еще жестче...
Я вбивал в неё страпон изо всех сил, и пот заливал мне глаза, и ремни уже натёрли кожу до боли, и я знал, что завтра на бёдрах останутся полосы. Она вскрикнула — высоко, коротко, — и сжалась, и задрожала, и я держал её за бёдра, пока она не обмякла и не упала лицом в подушку.
Я вышел. Силикон блестел, весь в ней, и я сел на пятки, и ноги у меня дрожали.
Марина полежала, потом перевернулась на спину, тяжело дыша, и посмотрела на меня. Лицо у неё было красное, волосы прилипли ко лбу, и она улыбалась.
— Ну что, — сказала она. — Неплохо. Для девочки.
Я молчал.
— Сними, — сказала она. — И иди в душ с ним. Помой.
Я расстегнул ремни. Они оставили на бёдрах красные полосы, и кожа под ними горела. Я снял страпон, положил его на тумбочку — мокрый, блестящий, — и пошёл в ванную.
В душе я стоял под горячей водой и смотрел вниз, на пояс верности, на свои гладкие ноги, на красный педикюр. Вода стекала по мне, и я не мог отмыть ни запах Марины, ни вкус её кожи на губах, ни это тупое, злое нытьё в запертом члене. Я не кончил. Я вообще ничего не почувствовал. Я ебал её и не чувствовал её, и от этого мне было хуже, чем от любого унижения до этого.
Когда я вышел, Марина уже была в халате. Она кивнула мне на другую комнату.
— Там постелено, — сказала она. — Спи. Завтра отвезу тебя к хозяевам.
Я пошёл в комнату. Постель была застелена, простая, чистая, чужая. Я лёг — в лифчике, потому что снять его не было сил, — и уставился в потолок.
Ноги гудели. Бёдра горели от ремней. Пояс верности тянул и давил, и я лежал и думал о том, что если бы ключ был у меня — я бы сейчас был в ней, а не в этом белье, в этой комнате, в этой чужой жизни. Я бы трахнул её по-настоящему. Я бы почувствовал её всю. А вместо этого я лежал с запертым членом, с натёртыми бёдрами, и знал, что завтра Максим посмотрит на меня и поймёт всё без слов.
Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — я провалился в него, как в яму, и последним, что я помню, был запах её масла на моих руках.
Как я стал сучкой