Аня не спала уже полчаса. Лежала, глядя в потолок, слушала, как соседи сверху собираются на работу: шаги, голоса, хлопнула дверь. Потом стало тихо — только в трубах за стеной шумела вода.
Она села на кровати. Одеяло сползло, и холодный воздух коснулся голых плеч. Пахло пылью и чужим жильём. Аня машинально обхватила себя руками, прижала ладони к рёбрам, потом — ниже, к животу. Пальцы нащупали мягкую складку. Она сжала её, подержала, отпустила.
В ванной горела только лампочка над раковиной. Аня не стала включать верхний свет. Достала из шкафчика утягивающий лифчик — бежевый, с широкими лямками, на размер меньше, чем нужно. Надела. Застегнула на последний ряд крючков. Лямки врезались в плечи, чашки сдавили грудь, приподняли, сплющили. Аня посмотрела в маленькое зеркальце — только на грудь. Белая кожа, красные полосы от резинок, глубокая ложбинка. Она отвернулась.
Свитер. Тёмно-серый, мешковатый, с вытянутыми рукавами. Джинсы — свободные, не в обтяжку. Волосы собрала в пучок, не глядя в зеркало. Никакой косметики.
В комнате она открыла рюкзак, проверила папку. Справка лежала в прозрачном файле. Аня вынула её, пробежала глазами по строчкам, которые знала наизусть: «Вегето-сосудиста дистония, период ремиссии. Рекомендовано освобождение от физических нагрузок...» Печать. Подпись. Всё на месте.
Она сунула справку обратно, застегнула рюкзак.
Взгляд упал на чемодан в углу. Большой, потёртый, с откинутой крышкой. Аня так и не разобрала его до конца — вещи лежали слоями, как попало. Сверху — свитера, джинсы, полотенце. Ниже — кроссовки, книги, аптечка. А на самом дне...
Ремень.
Она не видела его, но знала, что он там. Чёрная кожа, широкая, с тяжёлой пряжкой. Мужской. Олега. В груди что-то сжалось — не от тесноты, а от памяти. Запах кожи. Тяжёлый взгляд. Свист ремня в воздухе. Удар по груди — и как её накрыло, с криком, с позором, с тем, о чём она не могла думать днём.
Она резко отвернулась. В животе скрутило — не от голода, а от страха. Ладони вспотели. Она вытерла их о джинсы. Лишь бы он ничего не спросил. Лишь бы просто взял справку.
Аня надела кроссовки, закинула рюкзак на плечо и вышла из квартиры. Дверь захлопнулась — гулко, с металлическим эхом. В подъезде пахло сыростью, чужой едой и застарелым табаком. Она спустилась по лестнице, держась за холодные перила, и вышла на улицу.
Сентябрьское утро было серым, прохладным. Пахло прелой листвой и бензином. Аня поёжилась, натянула рукава свитера до самых пальцев и пошла к остановке. Грудь под лифчиком ныла, соски тёрлись о жёсткую ткань. Ветер забирался под воротник, лизал шею.
Она ускорила шаг. К остановке подъезжал автобус, но Аня почти бежала не потому, что боялась опоздать. Просто не хотелось останавливаться, не хотелось давать мыслям время.
Но они всё равно догнали её — вместе с запахом кожи, который, казалось, пропитал подкладку рюкзака. Ремень. Тот самый. Он ждал её дома, на дне чемодана, и сегодня, как назло, не выходил из головы.
* * *
Кафедра физкультуры занимала отдельное здание, которое Аня старалась обходить стороной. Каждый поход на занятия был для неё испытанием: открытая раздевалка, общая форма, чужие взгляды — всё это заставляло её сжиматься. Именно поэтому она и решилась на подлог. Кабинет заведующего кафедрой находился на втором этаже, в конце длинного коридора. Здание было относительно новым, с неплохим ремонтом, но людей по пути встретилось немного — все занятия шли на первом этаже. Аня шла медленно, прижимая рюкзак к груди, и считала шаги, чтобы не думать о том, что будет за дверью.
Дверь была тяжёлая, с латунной табличкой: «Заведующий кафедрой спортивной медицины, профессор Виктор
Осенняя ночь