Категории: Измена | Случай
Добавлен: Сегодня в 17:07
раскрыл ей ноги.
Синяк был там, где сказал Денис. На внутренней стороне левого бедра, высоко, почти у паха. Пять дней, уже не синий, а жёлто-зелёный по краям, с тёмной серединой размером с крупную монету. Как будто кто-то сжимал её там пальцами, сильно, долго, и сам этого не замечал.
Она заметила, куда я смотрю. Ногу не убрала. Ничего не сказала. Ни «это я об угол», ни «у Ленки на табуретке». Ничего. Только взяла меня пальцами за колючий подбородок и потянула моё лицо вверх, от синяка к себе.
Я дал себя потянуть. Лёг на неё, и она сцепила щиколотки у меня на пояснице, привычно, как всегда, и полезла рукой вниз, к моим трусам, тоже как всегда, чтобы быстрее. Я поймал её руку.
— Миш...
Я поймал вторую. Завёл обе ей за голову, на подушку, и прижал одной ладонью, запястья вместе. Они были тонкие, пальцы у меня сошлись вокруг обоих. «Её надо держать». Она дёрнулась — не вырываясь, а от неожиданности, — и замерла.
— Ты чего, — сказала она шёпотом. Уже не спрашивала.
Свободной рукой я стянул с себя трусы. Член стоял так, что головка упиралась ей в живот, и я провёл им ниже, по лобку, между губ, по клитору. Она была мокрая. Не немного, а вся, по-настоящему, и я замер, потому что за восемь лет без света ни разу не знал, когда она такой становится. Сейчас — в ту секунду, когда я её прижал. Или раньше. Когда я включил свет. Когда смотрел на синяк.
Я вошёл в неё весь, сразу. Она подалась мне навстречу и задохнулась, коротко, ртом. Не отпуская её рук, я двигался, сначала медленно, глубоко, и не сводил глаз с её лица. Она не закрывала глаз. Смотрела вверх, на меня, и я впервые видел, какое у неё лицо, когда в ней мой член: рот приоткрыт, родинка над губой, на виске прилипла светлая прядь, выбившаяся из пучка. Лента, которой был перевязан пучок, развязалась и сползла куда-то под подушку.
— Миша, — сказала она. — Мишенька...
Я пошёл быстрее, член ходил в ней весь, от головки до яиц. Я трахал её так, как никогда не трахал, до упора, с хлюпаньем, со шлепками живота о живот, и её грудь вздрагивала от каждого толчка. Она пыталась подмахивать, но я лёг на неё всем весом и не давал, и тогда она перестала пытаться и только принимала, вздрагивая каждым толчком, и пальцы её прижатых рук то сжимались, то разжимались у меня под рукой.
Потом она сказала: «Держи».
Не «мой хороший». Не мат. Низко, не своим голосом, почти не разжимая губ:
— Держи. Не отпускай. Держи меня.
Я держал. Её хватило на минуту. Она кончила вся, с головы до пяток: выгнулась и осталась так, ногами вцепилась мне в поясницу, внутри у неё всё сжималось и отпускало, сжималось и отпускало, а горлом она издавала звук, незнакомый мне за восемь лет, низкий, долгий, как будто ей больно и она не хочет, чтобы перестало. Я смотрел на это при свете и не мог насмотреться.
Я не дал ей отдышаться. Вышел из неё, перевернул на живот и поставил раком, лицом в подушку. Она ничего не спросила. Сама прогнула спину и сама развела колени шире. Член вошёл в неё сзади легко, так она текла. Я ебал её, вцепившись в бёдра, и смотрел на свой член, который выходил из неё блестящий и снова пропадал, на жопу, вздрагивающую от каждого удара, на кулаки, которыми она мяла наволочку. Она стонала в подушку не своим голосом и подмахивала, сама насаживалась
Клизма для Катюшки