Категории: Измена | Случай
Добавлен: Сегодня в 17:07
пирожков, поднималась, стояла пять минут на коленях на чужом линолеуме, потом спускалась, переходила обратно и в восемь открывала клинику. Я посчитал. На всё у неё было минут сорок. Я бы не успел и побриться.
— Брать будешь? — спросил из ларька продавец. — Или так стоишь?
— Буду.
Я съел шаурму по дороге домой и думал, что сказала бы Даша, если бы видела.
Потом я спал. Проснулся в пятом часу, когда за окном уже темнело, и лежал, пока полосы от фар не стали ходить по потолку чаще. Думал, что скажу. Ничего не придумал. Что тут скажешь? «Я ехал в одном купе с твоим...» С кем? У меня не было для него слова. Любовник — так говорили в кино. Хахаль — так говорила тёща про чужих жён. Денис. Кирюха поезд. Сто килограммов.
Без двадцати девять щёлкнул замок.
— Мишка!
Она кинулась мне на шею, не раздевшись, холодная с улицы, пахнущая морозом и чем-то медицинским, и я поймал её и поднял, и она болтала ногами в ботинках.
— Колючий! Опять колючий! Три дня не брился, да? Ну я ж просила.
— Ты просила для Москвы. Москва кончилась.
— Ой, всё. — Она спрыгнула и стала разуваться, опираясь мне на плечо. — Ты котлеты ел?
— Четыре.
— Все четыре? А мне?
— А тебе две. Было шесть.
— Я же считала! Я на шесть делала, чтоб на два ужина. Ладно. Я чего-нибудь придумаю.
Она придумала макароны с сыром, и мы ели на кухне, она — подогнув ногу под себя, я — напротив. Она рассказывала про Ленкину кошку, про котят, которых некуда девать, и не возьмём ли мы одного. Я сказал, что не возьмём. Она сказала, что так и знала. Посмотрела, как я ем, и сказала: «Вот. А то шаурма».
Потом, когда я уже мыл тарелки, она подошла сзади, обняла меня поперёк живота и прижалась щекой к спине.
— А сосед-то какой был? — спросила она в спину. — Ты говорил — храпел. А так? Откуда хоть?
— Мужик как мужик. Пиво пил.
— Ты хоть не пил с ним?
— Одну.
— Одну, — повторила она и потёрлась щекой. — Ну ладно.
Я поставил тарелку в сушилку. Она не отпускала. Я стоял с мокрыми руками, чувствовал её щёку через футболку и думал, что можно сейчас повернуться и посмотреть ей в лицо. И не повернулся.
В спальне свет мы не включали никогда. Не договаривались, просто так сложилось с общаги, там была соседка, и потом тоже как-то не включали. Раздевались в темноте, она сразу под одеяло, я к ней. «По-семейному», — сказал Денис. Он сказал это в купе с таким пониманием, что я тогда чуть не вышел в коридор.
Я включил лампу у кровати.
Даша уже лежала, под одеялом до подбородка. Зажмурилась от света.
— Ты чего? Выключи.
— Нет.
— Миш. — Она приоткрыла один глаз. — Ты чего?
— Хочу видеть.
Она потянула себя за мочку уха, как тогда в общаге. Глядела поверх одеяла и не знала, засмеяться ей или рассердиться, и что-то искала у меня в лице.
Я стянул одеяло. Медленно, до колен, потом совсем. Она лежала в футболке и трусах, белых, хлопковых, тех, которые она называет «рабочие». Посмотрела на лампу, на меня и повернулась чуть набок, как ей было удобнее.
Я снял с неё футболку. Грудь небольшая, к вечеру всегда тяжелее, чем утром. Я раньше этого не видел. Я трогал её восемь лет и ни разу не видел, какая она к вечеру. Потом взялся за трусы, и она приподняла бёдра, помогая, и шепнула: «Ну ты что...» — а я не ответил и
Что я делал с тетей в деревне