Три недели, подумала я. Он опоздал со своим «хотел бы» на три недели.
— Хорошо, — сказала я.
Он спросил, что хорошо. Я сказала, что он сказал «хотел бы», а я сказала «хорошо». Он лежал рядом, опираясь на локоть, и я видела, как он перебирает, на что я согласилась. На будущее. На то, что было. На то, чтобы он не знал. Он не догадался перебрать четвёртое: что это «хорошо» относилось к четвергу трёхнедельной давности, а не к будущему.
И тогда я отдала ему то, чего не отдавала Нюте.
В ноябре я сказала ему «нет», потому что накануне это было у неё. Теперь у Нюты этого давно не было, пять месяцев, а у меня ещё не было ни разу, ни с кем. Ни с первым парнем, ни с мужем, ни в бытовке. Первое у меня должно было остаться за ним. Это я решила ещё в четверг, в машине, в табачном дыму.
Я завела его руку себе между ягодиц и сказала про синий тюбик в нижнем ящике.
Он был осторожный, как всегда, и дрожал. Пальцы в креме, холодные. Сначала один, потом второй. Я лежала на животе, в подушку, и ждала, пока мышца поймёт, что её не обидят. Она понимала медленно, сопротивлялась, выталкивала, а потом отпускала, и потом мне стало не больно, а горячо, а потом стало нужно.
Когда он вошёл, я сначала не смогла дышать. Это была не боль и не удовольствие, а что-то третье, полнота, от которой хочется одновременно вытолкнуть и не отпускать. Я сказала «больно» и сказала «не выходи», и это было правдой оба раза.
Он двигался по сантиметру. Я сунула руку под себя, к клитору, и тёрла его, и с каждым его толчком внутри что-то отдавалось вниз, прямо туда, под пальцы, и я сжималась на нём, и слышала, как он стонет, и знала, что он сейчас не в сауне. Не в Нютиной переговорной. Со мной. Первый раз за полгода со мной целиком.
Я кончила с его членом в заднице и кричала в подушку. Он кончил в меня, глубоко, горячо. Потом я лежала на своей футболке и чувствовала, как из меня течёт его сперма, и была счастлива так, что мне стало стыдно.
Утром за кофе я сказала:
— Я больше не буду читать «Нюту». Ты не обижайся.
— Почему?
— Мне хватит. Дальше пиши сам. Она теперь целиком твоя.
Он решил, что это щедрость, и спросил:
— А если я напишу, как Нюта мужу рассказывает? Всё. Сама.
— Не напишешь.
— Почему?
— Ты не знаешь, как рассказывают. Ты знаешь, как слушают. Это другое.
Щедрости там не было. Читать его мне было больше не надо. Теперь было надо, чтобы он читал меня.
Писать я начала в ту же ночь.
С телефона, в редакторе сайта, лёжа к нему спиной, с яркостью на минимуме. Зелёная полоса сверху, белое поле, курсор. Он пару раз просыпался. Один раз спросил в темноте, не открывая глаз:
— Ты чего не спишь?
— Будильник ставлю. Спи.
— Хорошо, — сказал он моё слово и уснул.
Другой раз просто пошевелился, и я погасила экран, и лежала, и слушала, проснулся он или нет. Он не проснулся. Или сделал вид.
Писала я только правду, как умею. Там, где не умею, писала, как было бы, если бы я умела.
Вечерами он гонял меня по билетам. Я сидела на подоконнике, он читал с телефона.
— Разворот на мосту?
— Нельзя. А задом я паркуюсь лучше всех в группе. Николаич сказал: «Ну-ка, девка, ты задом лучше, чем передом».
Сказала я это нарочно и смотрела, как у него краснеют уши. Он уставился в
Васька красный