в этом доме за одну ночь произвели больше потомства, чем у Печкина за всю его почтовую карьеру. — Галчонок хмыкнул. — Надо будет ему доложить. Пусть завидует.
И тут дверь спальни открылась.
Вышла Римма — в том самом халатике, помятая, довольная, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами. За ней, гуськом, вышли три поросёнка. У каждого было выражение человека, который честно отработал смену и теперь имеет полное право на завтрак.
— Доброе утро, — сказала Римма и потянулась, отчего халатик снова поехал в стороны. — Ой, как хорошо-то. Как же тут у вас хорошо.
— И правильно, — Римма села за стол и огляделась. — Значит, так. Я подумала и решила.
— Что решила? — насторожился дядя Фёдор.
— Мы остаёмся, — Римма отпила чай. — Я Диме скажу. Он всё равно в городе только пьёт и на работе скучает. А тут у него будет свой участок, своя речка, свой воздух. И переедем.
— А работа?
— А что работа? — Римма пожала плечами. — У нас, между прочим, Матроскин настойки делает. Печкин почту разносит. Шарик фотографирует. Поросята строят. Всем дело найдётся.
— А я? — спросил дядя Фёдор.
— А ты, — Римма посмотрела на него внимательно, и в глазах у неё что-то мелькнуло, — ты у нас будешь за главного. За старшего. За того, на кого можно положиться.
Дядя Фёдор покраснел и уткнулся в чашку.
Ниф-Ниф поднял лапку:
— Римма Трофимовна, а можно мы вам дом построим? Настоящий. Кирпичный. С верандой. Чтобы было куда приезжать.
— А сами-то где жить будете?
— А мы, — Ниф-Ниф шмыгнул пятачком, — а мы будем у вас на веранде. Или под верандой. Или на веранде и под верандой, как получится.
— Как получится, — фыркнула Римма. — Ну, стройте.
— С гарантией, — важно добавил Наф-Наф и поправил каску.
Матроскин, вернувшийся от коровы с полным ведром молока, поставил ведро на пол и оглядел всю честную компанию.
— Так, — сказал он. — Значит, расширяемся. Итого в хозяйстве: кот, пёс, птица, мальчик, две взрослых человека, трое поросят. И все — жрать хотят.
— И все — жрать хотят, — подтвердил галчонок.
— Тогда так, — Матроскин подбоченился. — Строителям — каша. Коту — сливки. Собаке — кость. Мальчику — чай с бутербродом. А Римме Трофимовне, — он сделал паузу, — Римме Трофимовне — самое лучшее. Потому что если её обидим, то нам всем конец.
— Это почему ж? — удивился Шарик.
— А потому, — Матроскин вздохнул. — Потому что у нас теперь всё держится на ней. Дом, порядок, жизнь. А кто на себе всё держит, того беречь надо.
Римма посмотрела на кота, потом на всех остальных, и вдруг расхохоталась — звонко, весело, по-настоящему.
— Ну, Матроскин, — сказала она. — В кои-то веки ты сказал что-то путное.
— Я всегда говорю путное, — обиделся кот. — Просто вы меня не слушаете.
— Слушаем, — Римма встала, подошла к нему и погладила по голове. — Теперь будем слушать. Ты же у нас вроде как за старшего по хозяйству.
— Ну, — Матроскин довольно зажмурился. — Это уже другой разговор.
А за окном вставало солнце. Над Простоквашино, над белым, заснеженным лесом, над речкой подо льдом, над полем и дорогой. И было в этом утре что-то такое простое и настоящее, чего не бывает в городе, где вечно все спешат, толкаются и никого по-настоящему не любят.
— Ах ты, — сказала Римма и зевнула. — А я, кажется, забыла: ведь
третья измена моей жены.