А Наф-Наф лежал под ней, на спине, и ему досталось самое нижнее место — то самое, что до этого сжал и разжал Печкин, и что теперь ждало своего часа. Наф-Наф был самый умный, поэтому подошёл к делу с расчётом: сначала смочил, потом примерился, потом, подхватив Римму за пышные бёдра, медленно подтянул её на себя — и вошёл.
Римма ахнула и выгнулась дугой.
И вот так, на деревянной кровати в простоквашинском домике, при лунном свете и под вой всё ещё не до конца утихшей метели, мама Римма Трофимовна оказалась занята сразу во все три дырки.
Ниф-Ниф — спереди, в рот. Нуф-Нуф — сзади, в пышную, мягкую ягодичную мякоть. Наф-Наф — снизу, в самое тёплое.
Три поросёнка работали слаженно, как настоящая строительная бригада. Они даже хрюкали в такт: хрю — вдох, хрю — выдох, хрю — толчок. Римма стонала, не стесняясь, потому что в этом доме она давно поняла: стесняться тут нечего, тут все свои, и даже папа Дима, если проснётся, всё равно ничего не поймёт.
— Глубже, — простонала она в подушку. — Ну же, мальчики, глубже. Я же чувствую, вы можете.
— Мы можем, — пыхтел Нуф-Нуф. — Мы же строим.
— Вот и стройте. На совесть стройте. А то опять буран придёт и всё разнесёт.
— Не разнесёт, — ответил Наф-Наф снизу, тяжело дыша. — Мы с гарантией.
Через какое-то время, как и было обещано, поросята поменялись дырками. Ниф-Ниф, самый шустрый, перебрался вниз, под Римму, и теперь уже он хрюкал под ней, а Наф-Наф встал к изголовью, и Римма, всё ещё пьяно улыбаясь, взяла в рот его, теперь уже без всякого удивления, как что-то давно знакомое. Нуф-Нуф остался на своём месте, потому что был самый упорный и сказал, что «сзади ему больше нравится, там больше объёма».
— Ты бы ещё смету составил, — пробормотала Римма.
— А я и составил, — ответил Нуф-Нуф, не переставая работать. — В уме.
— И что там в твоей смете?
— А то, что нам тебя, Римма Трофимовна, на всех троих как раз хватает. Ровно. Без остатка.
— Льстец, — Римма засмеялась, и от этого смеха её тело сжалось так, что все три поросёнка хрюкнули разом.
А за дверью спальни в это время шло своё представление.
Дядя Фёдор лежал на своей лавке, но не спал. Он слышал всё: и стоны, и хрюканье, и скрип кровати. Скрип был ритмичный, как метроном, и от него у дяди Фёдора сводило в паху.
— Шарик, — прошептал он в темноту. — Ты слышишь?
— Слышу, — отозвался из-под лавки Шарик. — Гетероциклические соединения в воздухе. Феромоны. Концентрация зашкаливает.
— Ты про что?
— Про то, что там сейчас трое поросят имеют твою маму во все три дырки. И она, судя по звукам, очень довольна.
— А мы тут лежим.
— А мы тут лежим, — согласился Шарик.
— И что мы за дураки?
— Мы не дураки, — сказал Шарик. — Мы в резерве.
Из угла раздался сиплый бас:
— В резерве, — галчонок заворочался в клетке. — Хорошенькое дело. Трое уже работают, а эти в резерве. Пойдите и вы. Только тихо, и чтобы не мешать.
— А как же — «сегодня в спальню не ходить, особенно тебе, Матроскин»? — спросил дядя Фёдор.
— А это Матроскину сказано, — ответил галчонок. — Ты не Матроскин. Ты вообще хозяин. Тебе можно.
— А Шарику?
— А Шарик у нас вообще охотничья собака. Ему по определению можно. Идите.
Дядя Фёдор встал, натянул штаны и на цыпочках пошёл к двери. Шарик поплёлся за ним, постукивая когтями по
третья измена моей жены.