— Хорошо, что вежливые, — Римма потянулась, и от этого потягивания грудь в лапках поросят качнулась, будто два зрелых плода на ветру. — А вежливые мальчики что делают в моей спальне?
— Мы пришли... — начал Ниф-Ниф и замялся.
— Мы пришли вас доить, — выпалил Нуф-Нуф.
— Как корову? — Римма приподняла бровь.
—Нет, — обиделся Нуф-Нуф. — Как женщину. То есть... — он запутался.
— Ага, — Римма села на кровати, и халатик с неё сполз окончательно. Она сидела обнажённая, при лунном свете, и три поросёнка смотрели на неё, не мигая. — Ну, и как вы это себе представляете?
Наф-Наф поправил каску — он почему-то так и не снял её — и вышел вперёд.
— У нас, Римма Трофимовна, есть план — сказал он серьёзно, как прораб. — Мы — трое. У вас — три входа. Мы распределимся. Ровно по одному. По кругу. А потом, если будет ваше желание, поменяемся. Так будет честно.
Римма посмотрела на него, потом на двух других, потом снова на него.
— И давно у вас этот план?
— С самого утра.
— А чего ждали?
— Пока все заснут, — честно ответил Наф-Наф. — А то этот ваш почтальон — он же везде лезет. И кот. И собака. И вообще тут у вас проходной двор, а не дом.
— Согласна, — Римма вздохнула. — Проходной двор.
Она подумала секунду, потом легла обратно — но уже иначе. Она повернулась на живот, подтянула колени, выгнула спину и упёрлась локтями в подушку. Поза была самая простая и самая откровенная: широкий, пышный зад поднялся вверх, как два спелых зелёных яблока на тарелке, ноги разъехались, и луна осветила всё то, что до этого было скрыто ситцем.
Три поросёнка задохнулись разом.
— Так, — сказала Римма в подушку. — Ниф, ты самый шустрый. Ты — спереди. Нуф, ты самый основательный — ты сзади. А ты, Наф, ты у нас самый умный — ты подо мной. И никаких там касок. Всё, приступайте.
— А каска-то зачем снимать? — не понял Наф-Наф.
— Затем, что она мне будет в бок тыкаться, — объяснила Римма. — И вообще, инженер должен работать без головного убора.
Наф-Наф послушно снял каску, положил её на тумбочку, и три поросёнка приступили к исполнению плана.
Ниф-Ниф подобрался к изголовью. Римма приподняла голову, посмотрела на него снизу-вверх, облизнула губы — и без лишних слов взяла в рот его маленький, но шустрый поросёнковый орган. Ниф-Ниф тихо хрюкнул от неожиданности и ухватился лапками за её голову. Римма работала губами медленно, вдумчиво, будто пробовала что-то вкусное, и он чувствовал, как от каждого движения её языка у него подгибаются задние ноги.
Римма промычала что-то в ответ, не выпуская его, и от этого мычания у поросёнка подкосились и передние ноги.
Нуф-Нуф тем временем устроился сзади. Он был самый крупный, самый основательный и подошёл к делу по-хозяйски: сначала долго и обстоятельно ощупал лапками широкий зад Риммы, потом приложился пятачком, потом наконец пристроился и медленно, с нажимом, вошёл в неё — в то самое место, которое галчонок называл первым, а Матроскин — «заливным».
— Оооо, — протянула Римма в подушку, и её бедра качнулись навстречу.
Нуф-Нуф довольно хрюкнул и заработал тазом — неспешно, ритмично, основательно, как
третья измена моей жены.