— Вот! — обрадовался Ниф-Ниф. — Я так и думал! Мальчик меня понимает!
— Ладно, — Матроскин отступил с порога. — Проходите, пока не задубели. И помните: у нас тут не свинарник. У нас тут культура.
— А это как? — спросил Нуф-Нуф, вяло переступая порог.
— А это когда грязь есть, но она в специально отведённых местах.
Поросята вошли, отряхнулись от снега, сняли обувь и почтительно сложили её у двери. Наф-Наф поставил каску на полку, как настоящий инженер. Галчонок с полатей оглядел их всех прищуренным глазом.
— Так, — пробасил он. — Три штуки. Молочные ещё. Сколько вам лет-то?
— Нам? — Ниф-Ниф задумался. — Много. Сказку про нас ещё бабушка твоя читала.
— Значит, совершеннолетние, — удовлетворённо кивнул галчонок. — Это важно. Это у нас тут ключевой вопрос.
— Почему ключевой? — не понял Шарик.
— Потому что в этом доме без справки о совершеннолетии лучше не ходить, — галчонок многозначительно повёл клювом. — Я вот вчера проверял.
Тут дверь спальни скрипнула, и вышла Римма.
Она вышла так, как выходит женщина, которая ночью пережила нечто значительное, но решила об этом не вспоминать. Халатик, тот самый ситцевый, купленный Матроскиным на бидон сметаны, был на ней застёгнут через одну пуговицу, а местами и вовсе не застёгнут. Волосы она собрала кое-как, очки сидели криво, а на лице было выражение одновременно сонное и лукавое.
— Доброе утро, — сказала Римма и оглядела комнату. — Ой. У нас гости?
Три поросёнка повернулись к ней разом, как по команде.
И замерли.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как в печке потрескивают дрова и как папа Дима где-то в глубине себя переваривает самогон.
Первым опомнился Нуф-Нуф. Он перестал жевать и медленно, очень медленно, облизнулся.
— Ох, — сказал он тихо.
— Что «ох»? — не понял Шарик.
— А то, что я понял, зачем вообще свинья создана, — Нуф-Нуф поднял пятачок и повёл им в воздухе, будто принюхиваясь. — Вот ради такого.
— Ты про халатик? — уточнил дядя Фёдор.
— Я про то, что в халатике, — Нуф-Нуф снова облизнулся.
Ниф-Ниф дёрнул его за хвостик.
— Нуф, ты не жуй, ты думай. Ты видишь, какие у неё... — он показал лапкой на грудь Риммы, которая под ситцем явно жила своей собственной жизнью, —. ..какие у неё формы?
— Вижу, — согласился Нуф-Нуф. — Поэтому и жую. Мне так спокойнее.
— А ты, Наф? — Ниф-Ниф повернулся к третьему брату.
Наф-Наф поправил каску, отошёл на два шага назад, оценивающе прищурился, будто прикидывал смету, и сказал:
— Три с половиной метра в обхвате. Несущая способность отличная. Теплоизоляция — как у кирпича в два слоя. И вымя, — он показал пятачком на грудь Риммы, — вымя большое, молока должна давать много.
— Это он так про грудь, — пояснил дядя Фёдор, который уже привык к таким определениям.
— Правильно он говорит, — неожиданно встрял Матроскин. — Я вчера доильный аппарат доставал. Проверял.
— И что? — оживился Наф-Наф.
— Для вида висят, — с сожалением махнул лапой кот. — Молока нет. Но доить всё равно приятно.
— Так это ж замечательно, — сказал Наф-Наф. — Значит, не для продукта. Значит, для удовольствия.
Римма всё это время стояла и слушала разговор, в котором её обсуждали, как будто её тут не было. Она поправила очки, скрестила руки под грудью — отчего грудь приподнялась и стала ещё больше, — и нахмурила брови.
— Так, — сказала она. — А можно мне поучаствовать в обсуждении моей собственной персоны?
третья измена моей жены.