Поросята переглянулись. Потом Ниф-Ниф выступил вперёд, шмыгнул пятачком и сказал:
— Мы думаем, что вы — женщина, которую нужно беречь.
— Это уже лучше, — Римма чуть смягчилась.
— И доить, — добавил Нуф-Нуф.
— И строить вокруг неё кирпичный дом, — вставил Наф-Наф.
— Ну, — Римма усмехнулась, — с этим тут у всех проблемы. Муж вон на стуле сидит и не помнит, как его зовут.
— Меня зовут Дмитрий, — обиделся папа Дима со стула.
— Я не про тебя. Я про то, что вокруг меня все строят планы, а толку пока ноль.
Матроскин деликатно кашлянул.
— Завтрак на столе, — объявил он. — Поросят прошу к помоям. В смысле — к столу. Римму Трофимовну прошу отдельно, у неё своя тарелка.
— Почему это у неё отдельная тарелка? — удивился Нуф-Нуф.
— Потому что она ест не как поросёнок, — ответил Матроскин. — Она ест как человек. Правда, человек, который вчера пережил нашествие почтальона и рождественского оленя.
За столом стало шумно и хорошо. Матроскин разливал чай и настойку, Шарик раскладывал по тарелкам, папа Дима приходил в себя, а поросята ели так сосредоточенно, что у них уши шевелились в такт.
Римма сидела в торце, пила чай с настойкой и понемногу оживала. Щёки у неё порозовели, глаза заблестели, и она уже с интересом поглядывала на трёх новых гостей.
— А вы, значит, домики строите? — спросила она.
— Строим, — с достоинством ответил Наф-Наф. — Я — из кирпича. У меня уже почти готов.
— А эти двое?
— А эти двое из чего попало, — Наф-Наф с осуждением посмотрел на братьев. — У Ниф-Нифа был соломенный. У Нуф-Нуфа — деревянный. Буран пришёл — и всё.
— Ну и что? — вступился Ниф-Ниф. — Зато у нас было весело! У него что? Кирпич, кирпич и кирпич. Скукота.
— Зато у меня дом стоит, — возразил Наф-Наф.
— Стоит, — согласился Ниф-Ниф. — А толку? У тебя там яблоку негде упасть.
— У меня там порядок.
— Порядок — это скучно, — сказал Ниф-Ниф и посмотрел на Римму. — Вот у неё, например, никакого порядка. И от этого с ней интересно.
— Это ты к чему? — насторожилась Римма.
— Ни к чему, — Ниф-Ниф шмыгнул пятачком. — Просто наблюдаю.
К вечеру все перезнакомились настолько, что уже и не помнили, что утром видели друг друга впервые. Матроскин сварил бульон, Шарик накрыл стол, папа Дима снова налил, Печкин снова выпил, а галчонок с полатей комментировал происходящее басом, как диктор на стадионе.
Римма выпила рюмку, потом вторую, потом танцевала с поросёнком Ниф-Нифом, который оказался на удивление лёгким на ногу. Потом — с Нуф-Нуфом, который больше налегал на то, чтобы её обнимать. Потом — с Наф-Нафом, который держал её строго по науке, за талию и не ниже.
— Ну, всё, — Римма вырвалась из объятий и упала в кресло. — Хватит. Спать.
— Куда спать? — спросил дядя Фёдор.
— В спальню. Туда, где кровать. Помнишь, такая деревянная штука с подушками?
— Помню, — кивнул дядя Фёдор.
— Вот туда я и иду, — Римма встала, пошатнулась, поймала равновесие и пошла. У самой двери она обернулась, окинула взглядом комнату — дядю Фёдора, Матроскина, Шарика, папу Диму, храпящего Печкина и трёх поросёнков, — и сказала:
— Только в спальню ко мне не ходить. Сегодня. Все. Понятно?
— Понятно, — ответили все.
— Особенно тебе, Матроскин, — Римма строго посмотрела на кота.
— Мне? — оскорбился кот. — Да я вообще не собирался.
— Знаем мы, как ты не собирался, — Римма скрылась за дверью.
третья измена моей жены.