на диване, с кружкой в руке. Печкин — вторым, под ёлкой, уже по традиции. Матроскин подождал, пока все заснут, обвёл взглядом комнату, прикинул обстановку и... лёг спать на своё место.
— Сегодня никуда не пойду, — объявил он. — Устал.
Шарик залез под лавку, галчонок — в клетку, и в избе воцарилась тишина.
Ровно на пять минут.
Потому что три поросёнка, лежавшие вповалку в углу, не спали.
— Братцы, — прошептал Ниф-Ниф. — А вы это слышали?
— Что? — прошептал Нуф-Нуф.
— Как она стонет. Во сне.
— Да она не стонет, — возразил Нуф-Нуф. — Она дышит.
— Это ты просто не разбираешься, — Ниф-Ниф привстал на локте. — Она дышит так, что у меня уши шевелятся.
— А вот так. Мы имеем: одну женщину. Три поросёнка. Три... — Наф-Наф задумался и пошевелил пятачком. — Три входа.
— В смысле?
— В смысле — у неё есть рот. И ещё два места. Итого — три. А нас — тоже три. Значит, по дырке на брата. Ровно.
— Это ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Ниф-Ниф.
— А я справки наводил, — важно сказал Наф-Наф. — Пока вы буран пережидали. Спросил у галчонка. Он басом мне всё разложил. Сказал, что у них тут так уже принято.
— И что он сказал?
— Сказал: по брату по дырке, по кругу пустить, а потом меняться. И чтобы к утру всё было по-честному.
— Ну, — Ниф-Ниф почесал за ухом, — если галчонок сказал, то надо уважить.
— Надо, — согласился Нуф-Нуф.
— Тогда пошли, — Наф-Наф встал и поправил каску, будто шёл не к женщине, а на стройку. — Только тихо.
Три тени на цыпочках пересекли комнату и остановились у двери спальни. Дверь была приоткрыта. В спальне было темно, только лунный свет падал на кровать — и на ней лежала Римма.
Лежала она на спине, раскинувшись, как будто специально. Одеяло сползло. Халатик и вовсе задрался. Одна грудь вывалилась наружу и лежала рядом с другой, только та была прикрыта ситцем. Свет от луны падал на неё так, что тёмно-розовый сосок блестел, как карамелька.
Три поросёнка замерли на пороге.
— Ох, — прошептал Нуф-Нуф и снова облизнулся.
— Братцы, — прошептал Ниф-Ниф. — А она дышит. Во сне. Дышит.
— Она спит, — уточнил Наф-Наф.
— И что нам теперь, будить её?
— Зачем будить? — Наф-Наф подошёл, присел на корточки и оценивающе поглядел на женщину. — Она сама проснётся, когда надо. Это как с фундаментом: пока не готово, лучше не лезть. А как готово — само пойдёт.
— Ты, Наф, всегда был умный, — сказал Ниф-Ниф. — Но сейчас ты прямо гений.
Поросята подступили к кровати.
Ниф-Ниф первым — он был самый шустрый — влез на кровать сбоку, лёг рядом и осторожно положил лапку Римме на грудь. Грудь была тёплая, мягкая и очень, очень большая. Лапка утонула в ней целиком.
— Ох, — выдохнул поросёнок.
Римма вздохнула во сне и пошевелилась.
— Она просыпается, — прошипел Нуф-Нуф.
— Не просыпается. Она... готовится, — сказал Наф-Наф. — Давай, Нуф, с другой стороны.
Нуф-Нуф обошёл кровать, влез с другого боку и взял вторую грудь. Поросята лежали по обе стороны от женщины, держа её за груди, как два солдата — за штандарт, и смотрели на неё снизу-вверх преданными глазами.
— Красота, — прошептал Ниф-Ниф.
— Красота, — согласился Нуф-Нуф.
— Ага, — согласился Наф-Наф. — Но у красоты есть ещё два входа. И их надо чем-то занять.
третья измена моей жены.