А в спальне тем временем уже вошло в раж и не думало останавливаться. Три поросёнка, все как один, работали на совесть — так, как и подобает настоящим строителям, которые знают, что такое качество и срок сдачи. Римма давно уже лежала не на подушке, а на локтях и коленях, вся раскрасневшаяся, с волосами, прилипшими ко лбу, и стонала так, что метель за окном как будто притихла, прислушиваясь.
Дядя Фёдор приоткрыл дверь.
И замер.
Картина была такая: на кровати — Римма, раскинутая, как звёздочка, а вокруг неё — три поросёнка, каждый на своём месте, каждый занят своим делом. Ниф-Ниф спереди, у головы. Нуф-Нуф сзади, пристроился к её пышному заду. Наф-Наф снизу, под ней. Три пары ушей торчат, три хвостика дёргаются в такт, и всё это хрюкает, пыхтит и шлёпает.
— Матерь, — выдохнул дядя Фёдор, - что творится то
— Матерь божья, что творится то — согласился Шарик и присел рядом, глядя на происходящее преданными глазами.
— Красиво.
— Красиво.
— Шарик, а Шарик.
— Чего?
— А помнишь, ты говорил, что у нас тут так уже принято?
— Ну?
— А давай и мы... — дядя Фёдор не закончил.
— А давай, — ответил Шарик. — Только не сейчас. Пусть поросята доработают. У них, видишь, по плану всё. У них смета.
— Это ты про что?
— Про то, что они теперь у нас на ночь — как постоянная бригада. А мы — как заказчики. Кто-то же должен их кормить.
— Логично, — согласился дядя Фёдор.
Поросята на кровати ничего не замечали. Они были целиком в работе. Ниф-Ниф, самый шустрый, уже дёргался быстрее всех и время от времени тонко взвизгивал. Нуф-Нуф работал тяжело и основательно, вбивая свой колышек до упора, и с каждым толчком по белым ягодицам Риммы пробегала волна. А Наф-Наф снизу, самый умный, нашёл такой угол, от которого Римма каждый раз ахала и впивалась ладонями в подушку.
— Братцы, — прохрипел Ниф-Ниф. — Я, кажется, всё.
— Ты держись, — пыхтел Нуф-Нуф. — Ты держись. Мы же вместе начинали.
— Я не могу держаться. Она меня... она меня всего съела.
— Ну и сдавайся, — сказал Наф-Наф снизу. — Мы тебе потом ещё дадим.
И Ниф-Ниф сдался — громко, отчаянно, по-поросячьи, с визгом и хрюком, упав на грудь Римме и уткнувшись пятачком ей в шею. Римма, довольная, погладила его по взъерошенной спине и потрепала за ухо.
— Хороший мальчик, — промурлыкала она. — Хороший. А ты, — она обернулась через плечо, — чего встал?
— Я не встал, — обиделся Нуф-Нуф. — Я работаю.
— Работай, работай, — Римма снова уткнулась в подушку. — Только на совесть.
Дверь скрипнула сильнее, и в комнату просунулась полосатая голова.
Матроскин. Которому было сказано «не ходить». Который сам сказал «никуда не пойду, я устал». Который теперь стоял в дверях и смотрел на происходящее так, как будто его предали.
— Так, — прошипел кот. — А это что такое?
— Это поросята, — ответил дядя Фёдор.
— Я вижу, что поросята. А я?
— А ты устал и никуда не собирался.
— Ага, — Матроскин вошёл и уселся на пол у кровати, глядя на Римму снизу-вверх. — Я устал. Я никуда не собирался. А тут, значит, трое. И все довольны.
— Матроскин, — Римма подняла голову и посмотрела на кота. — Ты чего ворчишь? Иди сюда.
— Куда сюда? Тут места нет.
— Место всегда есть, — Римма улыбнулась. — Ты же кот. Ты везде пролезешь.
Матроскин подумал, потом махнул лапой, залез на кровать, улёгся Римме на грудь, обхватив её лапами, и прижался щекой к её подбородку. И, поскольку
третья измена моей жены.