все три дырки уже были заняты, он просто лежал на груди и мурчал — громко, отчаянно, как трактор.
— Ишь ты, — сказал дядя Фёдор. — Устроился.
— Я на вымени, — важно ответил кот, не поднимая головы. — Это стратегический объект.
— Балбес, — сказал Шарик.
— Сам балбес, — не открывая глаз, ответил Матроскин.
И тут проснулся папа Дима.
Проснулся он так, как просыпается человек, который весь вечер пил, весь день пил, а теперь лежит на диване в чужом доме и не помнит, где он и кто он. Дмитрий поднялся, пошатываясь, прошёл в спальню — и остановился на пороге.
— Римма? — просипел он.
Римма обернулась. Три поросёнка тоже обернулись. На кровати было тихо.
— Да, Дима?
— А что тут... — папа Дима оглядел всю композицию: жену, трёх поросят и кота на её груди. — Что тут происходит?
— Ничего, — хором ответили все.
— А почему вы все не спите?
— Мы спим, — ответила Римма. — Все спят. Просто каждый спит по-своему.
— А-а, — сказал папа Дима. — Ну-ну.
Он постоял, посмотрел, подумал, потом махнул рукой и пошёл обратно — на диван, досыпать.
— Дмитрий! — окликнула его Римма.
— Чего?
— А ты ко мне не хочешь?
— В смысле — сюда? — папа Дима оглядел кровать. — Тут же места нет.
— Место найдётся, — Римма подумала секунду и хлопнула ладонью по кровати рядом с собой. — Вон, между Нуф-Нуфом и стенкой. Ложись.
— А как же они? — Дмитрий показал на поросят.
— А они — строители, — ответила Римма. — Они вокруг меня строят. Ты не мешай. Ты ложись и спи. А то ты у меня совсем развалился.
Папа Дима послушно лёг между поросёнком и стенкой, повернулся на бок, посмотрел на жену, на поросят, на кота на её груди — и вдруг засмеялся.
— Чего ты? — спросила Римма.
— Да вспомнил, — сказал папа Дима. — Мы в город собирались, на ёлки, на ледяные городки. А тут у нас в деревне — свои городки. И свои ёлки. И свои... — он неопределённо махнул рукой.
— Дед Мороз, — подсказала Римма.
— И Дед Мороз, — согласился Дмитрий и мгновенно заснул.
К утру всё затихло.
Первым, как всегда, встал Матроскин — ему надо было доить Бурёнку. Он слез с груди Риммы, потянулся, оглядел спящую композицию и остался доволен: все на месте, все дышат, все живы.
— Трудовой коллектив, — пробормотал кот и пошёл доить корову.
Следом поднялся дядя Фёдор. Он вышел во двор, набрал дров, затопил печь, поставил чайник и сел у окна, глядя, как над Простоквашино встаёт морозное, чистое, розовое утро.
Из-под лавки вылез Шарик, зевнул, потянулся и посмотрел на дверь спальни.
— Ну что там? — спросил он.
— Всё тихо, — ответил дядя Фёдор. — Спят.
— И поросята?
— И поросята.
— И мама?
— И мама, — дядя Фёдор вздохнул. — Знаешь, Шарик, я вот всё думаю.
— О чём?
— О том, что я, кажется, начинаю понимать, зачем вообще нужна деревня.
— Зачем?
— Чтобы было куда приехать и чтобы там было много места. В городе-то куда бы мы всех их девали? — дядя Фёдор обвёл рукой дом. — А тут — простор. Тут есть где разгуляться.
Шарик сел рядом, посмотрел в окно на розовое утро и сказал:
— Мудро.
Из клетки раздался бас:
— И главное, чтобы жрать было чего. А то у нас поросята, они ребята прожорливые.
— Галчонок, — дядя Фёдор обернулся. — А ты-то чего не спишь?
— А я, — галчонок зевнул, — всю ночь был на посту. Наблюдал.
третья измена моей жены.