Дни после той ночи потекли странно — ровно снаружи, как вода в стакане, который не трогают. Равшана вставала раньше, варила кофе, уходила на смену, возвращалась ближе к вечеру. Сергею улыбалась — губами, не глазами. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает. Она теперь смотрела на него иначе: видела слабого безвольного юношу, который не смог ни остановить, ни выйти, ни сказать, даже когда его любимую жестко имел другой. Он только лежал в темноте и дрочил. И это знание сидело в ней, как заноза под ногтем — не вытащить, не забыть.
Она перестала спрашивать его мнение. Просто перестала — и всё. Раньше могла сказать: «Серёж, как думаешь, что приготовить?» или «Может, завтра в парк сходим?» Теперь — нет. Решала сама. Молча ставила перед ним тарелку, молча убирала. Если он что-то предлагал, она кивала рассеянно, будто он говорил о погоде. Его слова больше ничего не весили.
А связь с Николаем она больше не прятала так старательно. Не то чтобы выставляла напоказ — нет. Но перестала вздрагивать, когда он задерживал на ней взгляд. Перестала одёргивать халат, если тот распахивался. Однажды утром Николай вышел на кухню в одних трусах, и Равшана, не отводя глаз, налила ему чай, подала, коснулась пальцами его пальцев. Сергей сидел тут же, за столом, и она знала, что он видит. И ей было всё равно.
Она начала чувствовать странное, тёмное удовольствие от того, что больше не дрожит перед мнением Сергея. Что его взгляд — растерянный, вопрошающий — больше не имеет над ней власти. Власть теперь была у неё. И у Николая. А Сергей остался где-то внизу, в пыли, со своими мокрыми трусами и молчанием.
Однажды вечером она увидела, как Николай идёт в ванную. Просто шёл — широкий, тяжёлый, в майке и домашних штанах. И что-то в ней щёлкнуло. Она отложила полотенце, которое складывала, и пошла за ним. Не быстро, не крадучись — спокойно, как за своим мужчиной. Сергей был в комнате, она знала. Слышал её шаги. Слышал, как открылась дверь ванной, как закрылась.
Внутри пахло мылом и сыростью. Николай обернулся, уже расстёгивая штаны.
— Ты чего?
Она не ответила. Подошла вплотную, опустилась перед ним на колени. Кафель был холодный, липкий от влаги. Она потянула его штаны вниз, освободила член — уже полувставший, тяжёлый. Взяла в рот без предисловий, глубоко, до упора. Николай крякнул от неожиданности, упёрся ладонью в стену.
— Ох ты ж… — выдохнул он.
Равшана не останавливалась. Сосала жадно, почти зло, с хлюпающим звуком, который в маленькой ванной казался оглушительным. Она знала: Сергей в комнате, и стены здесь тонкие. Знала, что он слышит каждый всхлип, каждый удар её губ о его лобок. И от этого внутри разливалось что-то горячее, мстительное. Пусть слышит. Пусть знает. Пусть лежит там и дрочит, как в ту ночь, — теперь хотя бы по-честному.
Николай запустил пальцы в её волосы, сжал, направляя. Она позволила. Даже подалась навстречу, принимая его глубже, пока не почувствовала, как он упирается в горло. Слёзы выступили на глазах, но она не отстранилась. Только смотрела на него снизу вверх — тёмные глаза блестели.
— Вот так, — прошептал он. — Вот так, девочка.
Он двигал бёдрами, жёстко, без нежности, и она принимала это, потому что хотела. Хотела доказать ему — не Сергею, а именно Николаю, — что она его. Что её преданность теперь здесь, у его ног, на холодном кафеле. Что она не та, кто прячется. Она та, кто приходит сама.
Он кончил быстро — видно, не ожидал, и от неожиданности не сдержался.
Узбекская гастарбайтер Равшана (Части 1 - 3)