— Почему ты просто не прикажешь? — продолжал Майкл. — Ты его жена. Он тебя любит, я вижу, как он на тебя смотрит. Он готов на все. Скажи: «Миша, встань на четвереньки». И все. Он подчинится.
Глаза Светы вспыхнули. Не гневом — чем-то более сложным, что Майкл не сразу распознал.
— Нет, — голос прозвучал ровно, но в нем звенела сталь. — Я не могу. И не хочу.
Майкл склонил голову набок, словно хищник, изучающий необычную добычу.
— Почему? Ты же хочешь. Я вижу.
— Хочу, — признала Света. — Очень. Больше, чем могу выразить. — Она замолчала, разжимая и снова сжимая пальцы. — Но Миша должен прийти к этому сам. Понимаешь? Сам. Не потому, что я приказала или уговорила. А потому, что он сам этого захотел.
Майкл смотрел на нее с недоумением. Странные эти люди. Власть сама плывет в руки — бери. Муж готов выполнить любой каприз, муж уже переступил черту, на которую многие никогда не согласятся, — а она рассуждает о каком-то «решении».
— Ты его любишь, — констатировал Майкл.
— Да, — Света улыбнулась мягко, тепло — так улыбаются женщины, прожившие с мужчиной двадцать два года. — И ты хочешь увидеть, как я его возьму. — Она сделала паузу. — Я хочу, чтобы он попробовал. Чтобы узнал, что это может быть приятно. Чтобы его тело получило удовольствие, о котором он даже не подозревает. — Она добавила тише: — Я хочу видеть его лицо в тот момент, когда он перестанет бояться. Когда поймет, что это не унижение, а свобода. Такая же свобода, какую он когда-то подарил мне.
Майкл хмыкнул.
— Странная ты женщина, Света.
— Знаю, — усмехнулась она. — Но Миша — странный мужчина. Мы подходим друг другу.
Он поднялся. Разговор был окончен — он узнал все, что хотел. У двери обернулся:
— Я не буду его торопить. Но когда он решится — я готов.
Света кивнула. Дверь закрылась.
Она осталась стоять в пустой прихожей, глядя на место, где только что сидел Майкл. Сердце колотилось. Внизу живота пульсировало — горячо, настойчиво. Картинка, которую она гнала от себя неделями, вдруг вспыхнула перед глазами с такой яркостью, что перехватило дыхание.
Михаил на четвереньках. На их кровати, где они спали двадцать два года. Его лицо — раскрасневшееся, мокрое от пота и слез. Пальцы, вцепившиеся в простыню до белизны костяшек. Майкл позади — темный, огромный, с тем самым членом, который она знала на вкус. И этот член медленно, неотвратимо входит в ее мужа.
Она видела, как Михаил кусает губу — точно так же, как она сама когда-то, сдерживая крик. Видела, как его тело одновременно сопротивляется и сдается, как эта борьба постепенно тает, уступая место расслаблению. А потом из его горла вырывался стон — не боли, нет. Удовольствия. Неожиданного, запретного, оглушительного.
Света прижалась спиной к стене. Рука сама скользнула под халат, нащупав горячую влагу. Она не хотела этого сейчас — посреди прихожей, в два часа дня, — но образ стоял перед глазами, и пальцы двигались сами, кружа, нажимая, размазывая нетерпение по коже.
Она представила, как подходит к кровати. Как берет мужа за руку — крепко, надежно, как тогда, когда рожала Диму. Как шепчет: «Я здесь, Миша. Я с тобой». И как он поднимает на нее глаза, в которых нет стыда. Только любовь, удивление и тихая благодарность.
Пальцы ускорились. Движения стали короче, резче, отчаяннее. Она представляла, как Майкл задает ритм, как тело Михаила откликается на него. Как его член — она знала это, видела в прошлый раз — набухает и твердеет, хотя
Желание мужа