Мне двенадцать. Я стою посреди пыльного двора, размазывая по щеке горячие, злые слезы вперемешку с кровью. Ссадина на скуле саднит, глаз заплывает, и мир вокруг видится каким-то перекошенным, словно через мутное стекло. Передо мной трое. Им лет по четырнадцать, может, пятнадцать. Они стоят полукругом и смотрят на меня с любопытством, как смотрят на раздавленную лягушку. Один из них, тот, что повыше, с жирными волосами, спадающими на глаза, всё ещё сжимает кулаки. Он и двинул мне первым. Я не успел ничего понять, когда его кулак встретился с моей скулой. Мир вспыхнул и рассыпался на осколки, а ноги сами собой подкосились.
Главный, тот, что с наглыми, близко посаженными глазами, сплёвывает сквозь зубы и цедит:
— Понял теперь? Это наша площадка. Вали отсюда, пока ноги целы.
Я молчу. Мне нечего им сказать. Внутри у меня всё дрожит от унижения. Ещё утром я вышел из подъезда с мячом под мышкой, предвкушая, как погоняю его по асфальту, разбивая пыль кроссовками. Я не знал, что за те две недели, что мы с мамой были на даче, двор изменился. Здесь появились новые хозяева. Они объявили территорию своей. И первым, кто нарушил их негласный закон, оказался я. Просто пересёк невидимую границу и стал жертвой.
— Чё уставился? Иди отсюда, ссыкун, — подал голос третий, самый мелкий, с крысиным лицом и вечно шмыгающим носом. Он подбирает с земли мой мяч. Яркий, красно-синий, с потёртым логотипом. Он подкидывает его в руке, словно пробуя на вес, а потом с размаху бьёт ногой. Мяч летит через весь двор, глухо ударяется о кирпичную стену трансформаторной будки и отскакивает в кусты.
Слёзы подступают снова. Я кусаю губу, чтобы не зареветь. Позорно. Гадкое, липкое чувство. Мне двенадцать, и я уже знаю, что такое беспомощность.
Они уходят, гогоча, довольные собой. Их новая игра удалась. Первая победа на новой территории. А я остаюсь стоять, прижимая ладонь к горящей скуле. Во рту солёный привкус крови из рассечённой изнутри губы. Я медленно бреду к кустам, нахожу мяч, прижимаю его к груди, как спасательный круг. Плакать больше не хочется. Внутри закипает что-то совсем другое. Злость. Бессильная, горькая.
Дома пусто. Мама с отцом на работе. Я прохожу в свою комнату, сажусь на кровать и смотрю в окно. На улице лето, беззаботные крики детей, стук мяча. А у меня на душе так, словно меня вываляли в грязи. Входная дверь хлопает. Я слышу тяжёлые, уверенные шаги в прихожей, звук скидываемых кроссовок. Значит, вернулся Максим.
Мой старший брат. Шестнадцать лет. Метр восемьдесят пять росту, размах плеч как у взрослого мужика, короткий ёжик тёмных волос и взгляд, от которого другим пацанам во дворе становится не по себе. С десяти лет он занимается боксом. Три тренировки в неделю. Иногда больше. Он приходит домой взмыленный, пахнущий потом и кожей перчаток, и я смотрю на него с восхищением. Он для меня икона. Всегда.
Максим заглядывает в мою комнату, и улыбка мгновенно сползает с его лица. Он видит ссадину. Видит расплывающийся фингал. Видит моё разбитое лицо.
— Кто? — спрашивает он только одно слово. Голос его звучит спокойно, но я знаю это спокойствие. Оно хуже любого крика.
Я молчу, отворачиваюсь к окну. Мне стыдно. Стыдно от того, что я не смог дать сдачи. Стыдно, что брат видит меня таким.
— Я спросил, кто? — он подходит ближе, садится на корточки передо мной и заставляет посмотреть ему в глаза. Его лицо совсем близко. Оно жёсткое, с тёмной щетиной на подбородке и тонким шрамом над бровью. Этот шрам появился после прошлогоднего уличного турнира.
Я - ВСЯ ТВОЯ...