сперму глубоко внутри неё, заполняя её до краев. Это была грязная, животная фантазия, лишенная всякой романтики, но именно она заставляла её тело содрогаться.
Когда оргазм накрыл её, это был не мягкий прилив, а резкий, судорожный взрыв. Анна закусила губу до боли, чтобы не вскрикнуть, её бедра судорожно сжались, а пальцы почти до боли впились в собственное бедро. Она содрогалась в тишине палатки, пока волны наслаждения медленно угасали, оставляя после себя лишь опустошение и странную, горькую пустоту.
После того как судороги оргазма утихли, в палатке воцарилась звенящая, мертвая тишина. Анна лежала, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а по бедру стекала влажная дорожка смазки. Тело всё ещё подрагивало, но к внезапному физическому удовлетворению примешалось острое, как лезвие, чувство вины. Она замерла, глядя в темноту, и внезапно осознала ужасающую истину: она достигла пика, воображая не Игоря, своего мужа, с которым она прожила почти две десятилетия, а Дениса — своего зятя.
Её прошиб холодный пот. "Как я могла?" — билась в голове паническая мысль. — "Это же… это же предательство. Самое грязное предательство". Она чувствовала себя грязной, оскверненной собственной фантазией, которая была куда более порочной и откровенной, чем всё, что она когда-либо позволяла себе в реальности.
Она попыталась судорожно вызвать в памяти образ Игоря, его лицо, его голос, но образ не желал обретать четкость. Вместо него перед внутренним взором снова всплывали мощные плечи Дениса, его грубые ладони и то, как он жадно сосал её грудь.
"Нет, нет, нет…" — шептала она про себя, зажмуриваясь так сильно, что в глазах поплыли круги.
Но затем, сквозь пелену вины, пробилась другая мысль — холодная, логичная и пугающе рациональная. Она заставила себя сосредоточиться на ней.
"Мысли — это не преступление", — упрямо твердила она себе, и эта мысль была подобна спасительному якорю. — "Я же не сделала ничего физически. Я не переспала с ним. Я не прикасалась к нему. Это всего лишь картинки в голове. Мысли принадлежат только мне. Никто не может запретить мне думать о чем угодно".
Она начала строить в уме целые баррикады оправданий. "Это просто гормоны", "Это просто физиология", "Я просто сбросила напряжение, чтобы оставаться нормальной матерью и женой". Она убеждала себя, что эта ментальная измена — лишь способ выжить, способ не сойти с ума от рутины и нерастраченной страсти. Если мысли — не измена, значит, она всё ещё верна. Всё ещё "хорошая" Анна.
С этой ложной, зыбкой уверенностью она наконец позволила себе расслабиться. Тяжесть накопившейся усталости и послевкусие оргазма взяли свое. Сознание медленно поплыло, утягивая её в глубокий, безрадостный сон, где границы между реальностью и фантазией окончательно стерлись.
Так все начиналось