Алексей всегда считал, что у любой конструкции есть предел нагрузки. Не потому, что был пессимистом, — скорее наоборот. Хороший архитектор не боится тяжести, он просто обязан знать, сколько веса выдержит его проект. Камень, сталь, бетон, человеческое терпение — у всего есть предел. Проблема начинается тогда, когда кто-то решает, что расчёты можно немного подправить, потому что ему очень хочется, чтобы здание не рухнуло.
В последние недели Алексей всё чаще ловил себя на мысли, что всю жизнь занимался именно этим.
Подправлял расчёты.
Когда первая жена упрекала его в холодности, он покупал ей украшения. Когда вторая говорила, что он никогда не бывает дома, он брал её с собой в командировки, где она скучала ещё сильнее. Когда врачи советовали меньше работать, он сокращал количество встреч, но продолжал просыпаться в пять утра, потому что лежать без дела было невыносимо. Когда сердце впервые неприятно сжало под рёбрами, он назвал это изжогой. Когда повторилось, решил, что виноват кофе. Когда случилось в третий раз, купил тонометр.
В этом он был особенно хорош: превращал страх в организационную задачу.
Теперь у него была запись к кардиологу, лежавшая в календаре на пятницу, и несколько дней, чтобы убедить себя, что ничего страшного не происходит.
В четверг утром Алиса нашла его на кухне. Он сидел перед остывшим кофе, не читая лежавшую рядом газету, и растирал большим пальцем место под левой ключицей.
— Опять? — спросила она.
Алексей убрал руку.
— Что опять?
— Вот это твоё лицо, будто ты пытаешься вспомнить, где оставил запасной выход из горящего здания.
— Не знал, что у меня такое выразительное лицо.
— У тебя очень выразительное лицо. Просто ты всю жизнь платил людям за то, чтобы они говорили тебе обратное.
Она поставила на стол тарелку с тостами. Сама ещё не завтракала: волосы собраны кое-как, на щеке отпечаталась складка от подушки, на ногах разные носки. Алексей посмотрел на неё с такой внезапной нежностью, что ему захотелось немедленно сказать что-нибудь неприятное. Привычный способ вернуть себе равновесие.
— Ты сегодня не работаешь? — спросил он.
— Работаю после обеда. Утром собиралась в мастерскую.
— Картину заканчиваешь?
— Не знаю, что я с ней делаю. Пока только мешаю краски и делаю вид, что у меня есть план.
— Это называется творческий процесс.
— А я думала, это называется «Алиса опять не умеет вовремя остановиться».
Она улыбнулась, но быстро заметила, что он не улыбается в ответ.
— Алексей, ты был у врача?
— Записался на пятницу.
— Ты говорил это вчера.
— Значит, я последователен.
— Ты обещал не игнорировать боль.
— Я её не игнорирую. Я записался к специалисту.
— Ты слышишь себя? Ты говоришь о боли так, будто это неисправный кран, который можно чинить по записи.
Он поднял глаза. В голосе Алисы не было привычной насмешки. Она стояла напротив, опершись ладонями о стол, и смотрела на него с такой открытой тревогой, что ему стало почти стыдно.
Почти.
— Я не собираюсь умирать от неприятного ощущения в груди, Алиса.
Она отвела взгляд.
— Не говори так.
— Как?
— Будто ты можешь договориться с этим заранее.
Алексей хотел ответить, что люди умирают независимо от того, насколько хорошо умеют договариваться, но не сказал. Он вдруг понял, что она испугалась не за себя, не за деньги, не за привычный уклад жизни. Ей было страшно за него.
Это открытие не принесло облегчения. Напротив, оно сделало всё гораздо сложнее.
— Я схожу к врачу, — произнёс он уже спокойнее. — Обещаю.
— Сегодня.
— Запись на завтра.
— Тогда сегодня ты хотя бы не будешь работать.
— Алиса...
— Я не собираюсь командовать тобой. Мне просто надоело делать вид, что мне всё равно, что
Эхо в пустой комнате (Главы 1 - 4)