ладони по губам — привычным, хозяйским жестом — и посмотрела на парней.
— Ну вот, — сказала она ровно. — Поели. Слава, помоги убрать со стола. Дима, посиди пока.
Слава поднялся первым. Стул скрипнул по паркету. Он подхватил две тарелки — свои и Димы — и понёс их к раковине. Марина Викторовна уже стояла у плиты, складывая кастрюлю с остатками борща ближе к стенке. Кухня была маленькой; расстояние между столом и раковиной — два шага, не больше. Когда Слава поставил тарелки в раковину и повернулся, Марина Викторовна как раз потянулась к полке над ним, где стояли контейнеры для остатков.
Она встала на цыпочки. Халатик натянулся на спине, задрался чуть ниже поясницы. Слава оказался прямо за ней — некуда было отступить, стол упирался в заднюю поверхность бёдер, а справа — холодильник. Он попытался сдвинуться влево, но Марина Викторовна в этот момент опустилась с полки, разворачиваясь, и её лопатка прижалась к его груди.
— Ой, извини, — сказала она, не меняя тона.
Она не отстранилась сразу. Контейнер в руках, нужно было поставить его на стол — а стол за Славой. Она сделала полшага назад, и в это мгновение её ягодица прижалась к его бёдрам.
Слава замер.
Движение было — на секунду, может, на полторы. Но этого хватило. Кровь бросилась в пах так быстро, что он не успел ничего сообразить. Член напрягся в джинсах, упёрся в ткань, и когда Марина Викторовна, не поворачиваясь, сделала ещё один микрошажок к столу — он легонько коснулся её ягодицы через два слоя ткани.
Слава сжал челюсть. Руки повисли вдоль тела.
Марина Викторовна поставила контейнер на стол. Пальцы её на мгновение замерли на крышке — она не обернулась, не сказала ни слова. Только нижнюю губу она прикусила изнутри, быстро, незаметно, так, что Слава, стоявший за спиной, не мог этого видеть. Кожа на скулах чуть порозовела. Она выдохнула через нос — коротко, контролированно.
— Посуду в раковину сложи, — сказала она, отодвигаясь наконец на безопасное расстояние. Голос был тот же: спокойный, хозяйский.
Слава кивнул. Горло пересохло. Он взял со стола оставшиеся тарелки, сложил их в раковину, открыл кран. Вода забила по эмали. Он стоял, глядя на свои руки, на струю воды, на пену — и пытался дышать ровно. В штанах было тесно. Он не мог повернуться к Диме, не мог повернуться к Марине Викторовне.
Дима сидел за столом, ковыряя корку хлеба, и, кажется, ничего не заметил. Он бросил:
— Я посуду потом домою.
— Домоешь сейчас, — сказала Марина Викторовна. — Слава помогал — и ты помоги.
Дима поднялся, буркнув что-то, и встал к раковине рядом со Славой. Их локти толкались. Марина Викторовна тем временем собрала со стола крошки на ладонь, стряхнула в мусорное ведро под раковиной и достала из-за трубы швабру — старую, с тряпичной насадкой.
— Борщ брызгал, — сказала она скорее себе, чем им. — Пол сейчас.
Она открыла кран, намочила тряпку, отжала — и принялась протирать паркет. Двигалась она от плиты к столу, широкими, размашистыми движениями, наклоняясь вперёд, перенося вес на одну ногу.
Слава, стоявший у раковины, поднял глаза.
Марина Викторовна стояла к нему боком. Наклон — невысокий, рабочий, привычный. Но халатик, свободный и до этого, при наклоне провисал, натягивался на бёдрах и задирался сзади. Ткань — тонкая, домашняя, отстиранная до мягкости — прилипала к телу. На кухне было жарко: плита, два парня, закрытое окно. Марина Викторовна вспотела — мелкая испарина проступила на шее, на предплечьях, и ткань халата, влажная в местах прилегания, облепила фигуру, обрисовывая каждый изгиб.
Я, сосед и его друзья