чем можно было ожидать от её стройной фигуры — проглядывали сквозь ткань. Контур чёткий, тёмная тень складки под ягодицей. Халатик задрался сзади почти до середины бедра. Когда она двигала шваброй влево, правая ягодица напрягалась, приподнималась; когда вправо — левая. Пот блестел на открытой коже голеней, на коленях, и ткань в пояснице потемнела от влаги.
Слава забыл про кран. Вода перелилась через край тарелки, потекла по пальцам.
— Эй, — Дима толкнул его локтем. — Закрой воду.
Слава дёрнулся, повернул вентиль. Пальцы были мокрые, мыльные. Он вытер их о полотенце, не глядя, и снова посмотрел — не отвести было глаз.
Марина Викторовна выпрямилась, провела тыльной стороной ладони по лбу. Прядь, выбившаяся из хвоста, прилипла к скуле. Халатик на груди тоже потемнел — два пятна пота проступили вокруг пройм. Она посмотрела на парней — спокойно, прямо — и Слава быстро опустил глаза к раковине.
Сердце колотилось в рёбра. Он взял губку, начал тереть тарелку — без всякой системы, просто чтобы занять руки. В голове стояла картинка: тёмная ткань, облепившая тело, блеск пота на коже, изгиб ягодиц при каждом движении шваброй.
Марина Викторовна снова наклонилась — протереть под столом — и халатик снова задрался. Слава сжал губку так, что пена полезла между пальцев.
Дима потянулся за тряпкой. Слава остался у раковины один, спиной к кухне, и каждое движение швабры за спиной — шуршание тряпки по паркету — отдавалось где-то в солнечном сплетении.
Он мыл посуду. Он смотрел в окно над раковиной — на серый двор, на припаркованные машины, на голубя на подоконнике. Но видел только то, что минуту назад стояло перед глазами
Тетерев