Сергей стоял у окна своей мастерской и смотрел, как апрельский ветер треплет голые еще ветки старой липы. Дом — большой, добротный, из оцилиндрованного бревна — был его гордостью. Он построил его сам, своими руками, когда понял, что заработал достаточно, чтобы больше никогда не ютиться в бетонных коробках. Здесь, на окраине этого сонного городка, пахло деревом, землей и свободой.
Мысли же Сергея были заняты отнюдь не строительными проектами. Они вертелись вокруг Милы. Его жены.
Он обернулся. В проеме двери, ведущей из гостиной, стояла она. Людмила. Мила. Его трофей, его женщина, его неразгаданная загадка. Ей было сорок три, но выглядела она на тридцать пять, не больше. Маленькая, ладная, с фигурой, которую Сергей про себя называл «рубенсовской» — ни капли лишнего жира, но и ни одной костлявой линии; мягкая, округлая, созданная для объятий. Светло-русые волосы собраны в небрежный пучок, домашнее платье мягко облегало плечи и бедра.
— Кофе будешь? — спросила она своим грудным, уютным голосом.
— Буду, — кивнул он, не в силах отвести взгляд.
Она развернулась и, чуть покачивая бедрами, пошла на кухню. Совершенно естественно, без капли кокетства. И именно эта естественность сводила его с ума. Она не осознавала своей красоты. Точнее, осознавала как-то неправильно, по-бабьи: стеснялась своей «простоты», своего небольшого роста, того, что бедра «широковаты», а грудь «великовата» для ее комплекции. Она куталась в бесформенные халаты, избегала ярких цветов и уж тем более — любого намека на открытость. Ее тело было ее маленькой тюрьмой, из которой она боялась выходить.
Сергей же видел в этом теле храм. Но храм закрытый, доступный только ему одному. И с годами ему все больше казалось, что он не столько хранитель этого храма, сколько единственный его прихожанин. Скучающий прихожанин. Нет, он любил ее. Любил до боли, до скрежета зубов. Ее смех, ее заботу, то, как она морщит нос, читая книгу. Но плотская сторона их брака... она стала пресной не от недостатка чувств, а от той бездны нераскрытости, которая была внутри Милы. Ему хотелось не просто обладать ею, ему хотелось видеть, как она расцветает. Хотелось видеть ее глазами других. Его желание было сложным, многослойным, как шагреневая кожа: отдавать, чтобы получать; делить, чтобы приумножить; выпустить птицу из клетки, чтобы услышать, как она поет для кого-то еще.
Это не была пошлая фантазия из дешевого журнала. Это была почти маниакальная, эстетическая идея. Он хотел стать режиссером, сценаристом и единственным зрителем спектакля под названием «Пробуждение». И первым мужчиной, которому он в мыслях доверил бы самую скромную роль в этом театре, был Паша.
Павел. Его друг еще с институтских времен. Надежный, как швейцарские часы, спокойный, как удав, и совершенно безопасный. Разведен, умен, не болтлив. Он часто бывал у них в гостях, и Сергей каждый раз наблюдал за ними. За тем, как Паша смотрит на Милу. Вежливо, с теплотой, но без похотливого огонька. За тем, как Мила в присутствии Паши становится чуть живее, чуть румянее. Ей нравилось его общество. Он был безопасен.
«Именно с этого и нужно начинать, — думал Сергей, помешивая сахар в чашке с кофе, которую принесла Мила. — С безопасности. С простого общения. Убрать этот ее вечный страх, этот ее стыд за то, что она — женщина. Показать ей, что она интересна как личность, а потом... кто знает».
Он понимал всю амбивалентность своих желаний. Мораль, впитанная с молоком матери, кричала в нем, что жена — это святое, что делить ее — это унизительно и для него, и для нее. Но другая, более темная и, как ему казалось, более честная часть
Последний троллейбус