потом улыбнулась — как-то растерянно, будто заглянула в запертую комнату собственной души.
— Я рисовать хотела, — сказала она тихо. — Пейзажи, натюрморты. Чепуха, конечно...
— Почему чепуха? — Павел подался вперед. — Это же прекрасно. Художник — это творец. Ты и сейчас можешь.
— Да бросьте, — она махнула рукой, — куда мне. Уже поздно.
— Никогда не поздно, — голос Павла звучал мягко, но убежденно.
Сергей смотрел на этот диалог со смесью мучительной ревности и какого-то щемящего восторга. Ревновал он потому, что Павел за несколько минут узнал о его жене больше, чем он сам за годы брака. А восторг — потому что видел, как начинает светиться Мила. Она поправила прядь волос жестом, которого он не замечал годами, — кокетливым, женственным. Она развернула плечи, словно сбрасывая груз невидимой тяжести. Палантин чуть сполз с плеча, обнажая нежную ключицу, и она не стала сразу поправлять его.
— Пойду березовых веток подброшу, — вдруг сказал Сергей и поднялся.
Это был его осознанный ход. Ему не нужна была баня. Ему нужно было оставить их вдвоем. Хотя бы на пять минут. Ничего не случится, но он хотел почувствовать это — ощущение собственного отсутствия. Своего рода мазохизм примешивался к режиссерской концепции.
Когда он вышел в прохладу, его качнуло. Сердце колотилось. Как мальчишка, честное слово. Он встал у двери, прислушиваясь. Голоса были приглушенными, но смех Милы — ее особенный, грудной, заливистый смех — он услышал отчетливо. Так она смеялась в первые годы их брака. Когда была чуть более раскованной. Когда еще не привыкла стесняться.
Он выдохнул пар в холодный воздух. Мозаика складывалась. Серый кардинал из него, возможно, был никудышный, но первый акт пьесы определенно удался.
Когда он вернулся, они сидели все так же чинно, но воздух в предбаннике сгустился. Стал каким-то... интимным. Павел смотрел на Милу уже не просто с теплотой, а с тем самым мужским интересом, который не спутаешь ни с чем. А Мила — она посмотрела на вошедшего мужа, и в ее взгляде Сергей прочитал странную смесь: вину и благодарность. Вину — потому что ее женская суть откликнулась на внимание другого. Благодарность — потому что именно он, Сергей, создал для нее этот странный, пьянящий вечер.
— Ну что, Мила, не пойдешь попариться с нами? — спросил Сергей неожиданно даже для самого себя.
Пауза повисла в воздухе, как стеклянный шар, который вот-вот упадет. Мила посмотрела на него расширенными глазами. Павел тактично отвел взгляд, делая глоток пива. Сергей же смотрел прямо, и в его взгляде не было приказа, не было вызова. Было приглашение. В мир большего доверия.
— Я... я не готова, — выдохнула она, краснея. — Стесняюсь.
— Как хочешь, — легко согласился он. — Когда-нибудь.
Это «когда-нибудь» повисло в воздухе обещанием.
Остаток вечера прошел в легком, почти светском веселье. Но внутри каждого из троих уже поселилась новая, неизведанная прежде нота. Мила стала чуть смелее в жестах, чуть дольше задерживала взгляд на Павле. Сергей пил больше обычного, пытаясь притупить раздирающие его противоречия. Павел же — спокойный, мудрый Павел — кажется, начал что-то подозревать. Но его подозрения были лишь догадками, дальнюю дверь которых он пока не решался открывать.
Ночью, лежа в постели, Сергей прижался к горячему боку своей жены. Она пахла дымом и каким-то новым, чужим ароматом — ароматом легкого волнения. Он запустил руку в ее волосы и прошептал в темноту:
— Тебе понравился вечер?
— Очень, — ответила она, и в этом «очень» было больше смысла, чем она готова была признать.
— Паша — хороший мужик.
Она молчала, уткнувшись носом в его плечо. Сергей ощущал бешеный
Моя взрослая женщина без комплексов