Тупая, тянущая, будто кто-то долго и методично стучал по затылку резиновым молотком. Следом пришёл запах: пыль, картон, холодный бетон и ещё что-то неуловимо новое, пластиковое, как в магазине, где только что распаковали товар.
Алина открыла глаза и тут же зажмурилась. Свет был тусклым, жёлтым, от единственной лампы под потолком, но после темноты он ударил, как пощёчина. Голова закружилась. Она лежала на чём-то тонком и жёстком; под ладонью проминалась рифлёная поверхность. Коврик для йоги. Зачем ей коврик для йоги? Она никогда не ходила на йогу.
Она села рывком, и мир накренился, как палуба. Серые бетонные стены. Ни окон, ни мебели, только металлические стеллажи вдоль двух стен, заставленные картонными коробками. Напротив — массивная железная дверь без ручки и без замочной скважины, гладкая, будто её отлили вместе со стеной. А в верхнем углу, почти под потолком, мигал красный огонёк.
Камера.
Алина судорожно похлопала по карманам. Телефона нет. Ключей нет. Рюкзак с конспектами тоже исчез. Зато худи, джинсы и кроссовки остались на ней, и почему-то от этого было не легче, а страшнее. Если бы её раздели, это хотя бы было понятно.
Рядом кто-то тихо простонал. На втором коврике, свернувшись, лежала девушка в чёрной форменной блузке и узкой юбке. Тёмные волосы растрепались, тушь размазалась под глазами. Девушка села, прижала ладони к вискам и выругалась — коротко и от души.
— Ты кто? — голос у Алины оказался сиплым, будто она неделю ни с кем не разговаривала.
Девушка подняла глаза. Взгляд ещё плыл, но уже был настороженным, цепким.
— Ксюша. Я работаю в «Lace & Silk». Бельё. — Она перевернула съехавший бейдж: «Ксения. Консультант». — На втором этаже «Гринвича». А ты?
— Алина. Студентка. Я шла в «Гринвич», в гипермаркет... — Она осеклась.
В памяти было всё по порядку: утренний кофе, переполненный автобус, остановка, широкие двери «Гринвича». А дальше — ровная белая пустота. Как будто кто-то аккуратно вырезал из дня кусок и склеил края.
— Я помню, как открывала бутик, — медленно сказала Ксюша. — Потом вышла подышать. И всё.
— Значит, нас взяли рядом, — прошептала Алина. — В одном месте и почти в одно время.
Они уставились друг на друга. Обе пытались нащупать хоть какую-то логику и обе не находили.
Алина поднялась. Ноги дрожали, пол качался. Она дошла до двери и толкнула её плечом, потом обеими руками. Дверь даже не вздрогнула. Ни щели, ни зазора — только узкая прорезь у самого пола, в которую едва прошёл бы лист бумаги.
— Эй! — крикнула Алина и ударила кулаком по металлу. — Откройте! Кто-нибудь!
Звук вышел глухим и плотным, будто комнату закопали глубоко под землю. Ксюша встала рядом и тоже забарабанила, потом закричала. Они бились в дверь, требовали, угрожали, звали на помощь. Камера молча поворачивалась вслед за ними, красный огонёк мигал ровно, без эмоций.
Через несколько минут обе замолчали. Дышали тяжело, руки горели.
Алина отошла к стеллажам. Коробки оказались пустыми, но на многих остались наклейки и логотипы: английские названия, схематичные рисунки, которые она не сразу разобрала. А на стенах висели плакаты — глянцевые, яркие, с полуобнажёнными телами в вычурных позах. Под жёлтой лампой они выглядели вовсе не рекламой. Они выглядели чьими-то личными фантазиями.
— Это псих, — прошептала Ксюша. — Сексуальный маньяк. Или ещё хуже.
Алина не ответила. Она смотрела на камеру. Та медленно повернулась и навела объектив прямо на неё, будто ждала, когда на неё обратят внимание.
В груди стало холодно.
Две незнакомки в закрытой комнате без окон, без телефонов, без малейшего понятия, сколько прошло времени и что будет дальше. Коврики, пустые коробки,
Рабыня дочери-5