— Там... это... он сказал, чтобы ассорти мне сделали... — я сглотнул комок в горле, заставляя себя договорить. — Ну, это... за подгон, он сказал.
Они переглянулись. В их взгляде мелькнуло что-то понимающее, циничное. Тот, что был без коробок, хмыкнул. — Да, это готово уже с утра. Пойдём, заберёшь свои коробки.
В этот момент дверь в кабинет Батона снова распахнулась, и в коридор высунулся Витек. Его лицо расплылось в ухмылке. — Эй, парни! — крикнул он на весь склад, и несколько голов обернулись. — Подарок от шефа! Как и обещал, подогнал вам шлюшку! Давайте, подтягивайтесь, Батон угощает!
Его слова прозвучали как удар по лицу. Я замер, не в силах пошевелиться.
Тот парень с коробками фыркнул. — А что, всего одна в этот раз?
— Да вроде да походу — ответил его напарник, уже поворачиваясь, чтобы вести меня. — В прошлый раз пять шлюх уделали, а сегодня что-то вообще одну привезли. — Пиздец, ей походу, — с каким-то почти что восхищением сказал первый и громко рассмеялся. Смех его резанул по слуху. Меня слегка затошнило.
— Пойдём, — тронул меня за локоть тот, что был без коробок. Его голос стал чуть более участливым, будто он увидел моё состояние. — Помогу тебе их до выхода дотащить. Я, молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поплёлся за ним, оставляя за спиной гул склада и похабный хохот, уже доносившийся из-за двери кабинета Батона. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, постыдным стуком. Мы шли в полной тишине, гул склада казался приглушённым и далёким, будто доносился из-под толстой воды. Я шёл за ним, видя лишь его спину.
— Вот, – он указал подбородком, не останавливаясь. – Бери три, я четыре. Его голос прозвучал глухо, без эмоций, чисто деловая констатация. Он легко подхватил четыре коробки, а я, поддавшись его напору, схватил оставшиеся три. Они оказались на удивление тяжёлыми, углы впивались в пальцы. Мы, молча, понесли наш груз к выходу, наши шаги гулко отдавались по бетонному полу. Он первым подошёл к тяжёлой металлической двери, ловко развернулся и пнул её ногой в районе ручки. Дверь со скрипом поддалась, распахнувшись на яркий, слепящий после полумрака склада свет. Он вынес свои коробки и поставил их на асфальт. Я последовал за ним, чувствуя, как горячий воздух ударил в лицо.
—Ладно, бывай, – бросил он через плечо и похлопал меня ладонью по спине. Не оглядываясь, он скрылся обратно в чреве склада, и дверь с грохотом захлопнулась за ним.
Я стоял один среди пыли и раскалённого асфальта, глядя на семь коробок – плату за всё, что происходит сейчас там, за дверью. И тут дверь снова открылась. Он высунулся на секунду, в руке у него болталась самодельная табличка из картона, на которой криво было выведено «ПЕРЕРЫВ». Он нацепил её на наружную ручку двери, отступил на шаг, чтобы проверить, висит ровно, и снова нырнул внутрь. Послышался чёткий, металлический щелчок замка, поворачивающегося изнутри. Звук этот прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Это был не просто щелчок. Это был финальный аккорд. Приговор. Граница. Я остался снаружи. А она – там. И на все следующие пять часов мир для нас обоих разделился на «до» и «после» этого щелчка.
Я остался стоять на бетонных ступеньках, как вкопанный, глядя на запертую дверь с болтающейся табличкой «ПЕРЕРЫВ». Семь коробок лежали у моих ног — тяжёлые, бездушные, плата за что-то непоправимое. В голове стояла густая, оглушающая каша. Сквозь неё пробивалась лишь одна жгучая, режущая мысль: Лена
Cеcсия