там. За этой дверью. Одна. И я её оставил. Я продал. Стыд сжигал меня изнутри, жёг горло. Я был последним трусом, тварью, которая позволила всему этому случиться. «Надо было вырвать её оттуда, ударить этого ублюдка, что угодно сделать, но не уходить!» — кричал внутри голос. Но тут же, холодной, тяжёлой волной накатывало другое чувство — обречённая, животная покорность. Я уже сделал выбор. Я взял, эти чёртовы коробки. Я вышел. Я принял их правила. Дороги назад не было. Мы перешли какую-то грань, и единственный путь теперь — вперёд, в эту пугающую, пьянящую темноту, куда она повела нас обоих.
Я не заметил, как сзади, с грохотом развозной тележки, ко мне приблизился грузчик. Его хриплый крик: «Эй, грузчик нужен?» — прозвучал как выстрел в тишине моего сознания. Я вздрогнул всем телом, сердце бешено заколотилось, отливая от головы кровь.
— Д-да, — выдавил я хрипло, голос сорвался на самой первой ноте. Я сглотнул ком в горле и кивнул на коробки. Мужик, не глядя на меня, молча и привычно начал перекидывать мою «добычу» на свою тележку. Скотч скрипел под его натруженными руками.
—К такси? — буркнул он, укладывая последнюю коробку.
Я лишь снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мы поехали. Тележка грохотала по неровному асфальту, и этот звук заглушал гулкий стук моего сердца. Я шёл рядом, уставившись в спину грузчику, но не видел ничего. Перед глазами стояла лишь одна картина: табличка «ПЕРЕРЫВ», качающаяся на ручке двери, и слышался тот самый, окончательный щелчок замка. И вскоре мы, грохоча тележкой, подошли к обочине, где на импровизированной стоянке толпилось несколько машин. Мой грузчик без лишних слов остановился у старенького, видавшего виды «Москвича» цвета выцветшей бронзы. Машина казалась такой же уставшей и потрёпанной, как и всё вокруг на этом рынке. Едва мы остановились, водитель — мужчина с усталым лицом и в потёртой кепке — вышел из машины и коротко, по-свойски, поздоровался с грузчиком. Они, молча, без лишних слов, взялись за дело. Багажник «Москвича» оказался маленьким и захламлённым. Мы втиснули туда четыре коробки, заставив его под завязку. Оставшиеся три пришлось, положили в салон. Я расплатился с грузчиком, тот кивнул и, развернув свою тележку, тут же потрусил обратно, в сторону складов. Я тяжело опустился на сиденье.
— Куда едем? — спросил водитель, заводя мотор. Мотор взревел и затрясся. Я глухо назвал адрес. Он уточнил район и улицу, я коротко кивнул в ответ. Он переключил передачу, и мы тронулись.
Вся дорога прошла в гробовом молчании. Я уставился в запылённое стекло, но не видел мелькающих за окном домов. Передо мной снова и снова возникала ржавая дверь, табличка «ПЕРЕРЫВ» и слышался тот самый щелчок замка. Я чувствовал себя пустым и выжженным изнутри. Водитель пару раз пытался завести разговор, бросая в пространство что-то о погоде и пробках, но, не получив в ответ ничего, кроме невнятного мычания, сдался и замолчал, лишь включив погромче хриплое автомобильное радио. Наконец, знакомые дворы поплыли за окном. «Москвич» со скрежетом остановился у моего подъезда.
Мы, также молча, вылезли из машины, и так же молча, помогая друг другу, стали выгружать коробки. Он вытащил свои четыре из багажника, я — три из салона. Мы сложили их аккуратной горкой на асфальте у подъездной двери. Я расплатился с ним, он молча взял деньги, кивнул и, развернувшись, уехал, оставив меня одного наедине с семью картонными ящиками и давящей, всепоглощающей тишиной. Гул его мотора быстро стих, и наступила полная, оглушительная тишина, в которой только и было слышно,
Как это было у меня