Он не спешил, наслаждался каждым своим ленивым прикосновением к её идеальному телу, которое было для него таким желанным, и наконец доступным.
Иногда шлёпал. Каждый раз, когда ладонь опускалась на ягодицу, тело её вздрагивало, и она, не переставая сосать, издавала вибрирующий стон. Шлепки оставляли горящие следы, и Паша сражу же поглаживал их, успокаивая Лику как маленькую девочку.
Иногда вставлял свои толстые пальцы во влажную киску. Обильная влага обволакивала его пальцы, и Паша двигал ими внутри неё, заставляя Лику вздрагивать и постоянно стонать, прямо с членом во рту.
Потом, не отрывая от неё своего взгляда, он достал телефон. Бездушный объектив камеры стал бесстрастным участником этого разврата.
Свет вспышки озарил комнату, выхватив из полумрака её унижение. Блеск слюны на её губах и замутнённый взгляд.
Лика не отшатнулась. Продолжала стонать и сосать. Потому что её снимали уже много раз и для неё это было нормально.
— Эй, Лик, — сказал Паша с особой, садистской веселостью. Он говорил так, будто они были старыми приятелями, которые встретились после долгой разлуки и теперь снимают весёлое видео.
— Красавица! Улыбочку!
Сергей дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову выше. Он просунул пальцы ей в рот, заставляя улыбнуться. Губы её растянулись, обнажая зубы. Улыбка вышла натянутой и искусственной.
— Шире, сучка! Гляди в объектив, — злобно прошептал Сергей, — мы для семейного альбома снимаем! Передаём пламенный привет твоему сыночку! Пусть знает, как его мамаша соскучилась по старым друзьям!
Паша с удовлетворением зафиксировал камерой её лицо и кивнул. Сергей снова направил свой член ей в рот. Тело Лики продолжило своё постыдное дело; чавканье и хлюпанье теперь раздавались ещё громче. Голова её неистово двигалась верх и вниз.
Губы смыкались вокруг члена, член проникал в горло, и неприличные звуки, которые она издавала, заполняли комнату.
Её застывшие глаза уставились в чёрный зрачок объектива с внезапным осознанием.
Из кипящей пучины позорного наслаждения, неумолимо поднялось лицо Сани. То, каким она помнила его в детстве. С огромными, доверчивыми глазами, полными любви к своей прекрасной, идеальной матери. Этот яркий и пронзительный образ мгновенно возник перед ней, заслонив собой всё остальное.
Он сейчас где-то в городе, один, и ему сейчас, в этот самый миг, возможно, угрожает смертельная опасность из-за того, кем она стала. Из-за Димона, их пацанских войн и понятий.
Рот её перестал двигаться. Губы разжались, выпуская член. Слюни потянулись тонкими нитями от её губ к его головке и упали на грудь. Она смотрела в объектив. В лицо Сани, которое всё ещё стояло перед её глазами. И не двигалась.
— Что встала? — рявкнул Паша, возвращая её к реальности. — Давай, скажи что-нибудь сыночку.
Он наводил камеру, как заправский оператор, снимающий любительское порно. Хотел, чтобы она смотрела прямо в объектив и улыбалась.
Чтобы каждый, кто увидит это видео, понимал, что она никакая не жертва. Никто её не насилует. Она сама хочет.
И вместо того, чтобы отшатнуться от этого слепящего света, её психика, не выдержав чудовищного удара, сделала окончательный кульбит в бездну.
Спасаясь от разрывающей на части реальности, она с каким-то самоубийственным порывом, нырнула в свою привычную роль отъявленной шлюхи.
Её губы растянулись в неестественную улыбку.
Она смотрела в чёрный глазок камеры, и уже почти не осознавала смысла произносимых слов, выдыхая воздух в такт своим похабным движениям.
— Да… Пусть ви-дит… Пусть ви-дит, какая я… какая я хорошая… шлюха, какая я хорошая мать…
Она приносила свою растоптанную душу в жертву, на алтарь перед холодным объективом, чтобы послать это сыну, как последнее, самое страшное письмо.
Какая я дура