черного, кружевного тюля, выглядевшего почти вызывающе на фоне её светлой кожи. Ткань была настолько легкой и текучей, что при каждом её вдохе она обволакивала тело, позволяя угадывать очертания её женственных форм и отсутствие под ней какого-либо белья. Отблеск ночного света делал шелк почти влажным на вид.
— Кэти велела мне прийти, — тихо произнесла она, и её голос, мягкий и мелодичный, прорезал тишину комнаты. Она не спрашивала разрешения, она просто констатировала факт. — Она сказала, что тебе нужно расслабиться. Что ты сегодня слишком много через себя пропустил. Кэти распорядилась, чтобы я ублажила тебя. Чтобы тебе было комфортно в нашем доме.
Она сделала еще один шаг к кровати, и легкий аромат её духов — смесь ванили и чего-то едва уловимо сладкого — начал заполнять пространство вокруг Сэма, вытесняя запах усталости и тревоги. Лила смотрела на него снизу вверх, ожидая его реакции, готовая превратить свое тело в инструмент исполнения воли своей госпожи.
Сэм замер, и в этот момент внутри него развернулась настоящая внутренняя буря. Его разум, еще не успевший окончательно оправиться от пережитого в клубе безумия, столкнулся с новой, не менее сложной задачей. С одной стороны, его совесть — та тонкая нить человечности, которую он так старательно пытался сохранить даже в самые темные моменты своей жизни — протестовала. Он не хотел быть причиной чьего-то принуждения. Ему казалось неправильным, почти кощунственным использовать Лилу как инструмент лишь потому, что Кэти так распорядилась. Он чувствовал ответственность за ее волю, и мысль о том, что она здесь только по приказу, вызывала у него болезненное чувство неловкости. Но с другой стороны, глубоко внутри, в самых темных и сокровенных уголках его души, зрел давний, почти запретный соблазн. Образ прекрасной, податливой девушки, занимающейся им в его собственной комнате, был одной из тех фантазий, которые помогали ему выживать в одиночестве. Вид Лилы — нежной, стоящей перед ним в розовом шелке в лунном свете — был слишком реальным, слишком заманчивым, чтобы можно было просто отмахнуться от него.
Пока Сэм метался между моральным протестом и первобытным вожделением, погружаясь в тяжелое раздумье, Лила не стала ждать его решения. Для нее, как для преданной слуги, вопрос не стоял: приказ Кэти был законом, а исполнение этого приказа был ее смыслом существования. Она медленно опустилась на край кровати, и матовый блеск шелка скользнул по его бедру. Сэм почувствовал тепло её тела еще до того, как она коснулась его кожи. Ее движения были уверенными, лишенными сомнений. Она мягко, но властно отложила его телефон в сторону, разрывая связь с внешним миром.
Прежде чем он успел произнести хотя бы слово протеста, Лила склонилась к нему. Её губы, мягкие и теплые, коснулись его кожи, а тонкие пальцы начали свое неспешное решительное исследование его тела. Она начала с ласк, которые были полны профессиональной нежности и одновременно глубокой, почти религиозной преданности своему делу.
Сэм почувствовал, как его сопротивление тает под натиском её ласк. Весь стресс дня, вся боль от электрических разрядов и тяжесть металлического пояса начали отступать, сменяясь нарастающим, пульсирующим жаром. Когда ее руки и губы сосредоточились на его возбуждении, Сэм окончательно сдался.
Секс с Лилой начался как акт служения, но быстро перерос в нечто более глубокое и стихийное. В полумраке комнаты, под ритмичное дыхание и шепот Лилы, Сэм нашел то, в чем нуждался больше всего — забвение. Тело Лилы стало для него единственной реальностью, а процесс их слияния превратился в единственный способ смыть с себя грязь и ужас прошедшего дня через чистую, неразделимую близость.
Пьяная начальница