наконец согнуться, и Сэм почувствовал, как спадает жуткое напряжение в тазобедренных суставах. Он не забыл и про анальную пробку. Извлечение её было болезненным процессом, требующим усилий, но приносившим долгожданное облегчение от распирающей тяжести. Постепенно он снял с себя всё «оружие» этой безумной ночи: корсет, чулки, перчатки и грязные трусики. Все эти предметы, ставшие свидетелями его триумфа и унижения, он сложил в одну кучу — теперь они были просто частью грязного белья, которое ему предстояло постирать.
Оставшись в одном лишь поясном устройстве, Сэм натянул привычную рабочую одежду: чистую футболку и грубые рабочие брюки. Ткань была жесткой и надежной, она возвращала ему ощущение социальной маски — образа простого уборщика, который не имеет отношения к тем безумствам, что творились в этой комнате час назад.
Поправив воротник футболки и убедившись, что пояс верности надежно скрыт под слоями одежды, Сэм встал. Он был измотан, его движения все еще были слегка скованными, но в глазах горела решимость. У него была цель. Он вышел из подсобного помещения, стараясь сохранять привычный, почти незаметный ритм шагов. Проходя через полутемные коридоры клуба, мимо танцующих пар в холле и замерших в ожидании сотрудников, он чувствовал на себе случайные взгляды, но его взгляд был устремлен только вперед. Его путь лежал к кабинету Евы. Поднявшись на второй этаж, он шел за своей наградой — за тем правом быть собой без этого стального гнета, пусть и на короткое время.
Сэм подошел к двери кабинета Евы и, прежде чем постучать, на секунду замер, собираясь с духом для последней части этой игры. Постучав, он вошел в кабинет, стараясь сохранить лицо человека, который просто пришел за очередным распоряжением по уборке. Но его дыхание все еще было чуть более прерывистым, чем обычно, а на лбу поблескивала едва заметная испарина.
Ева сидела в своем кресле, откинувшись на спинку. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака ее лицо — она выглядела абсолютно спокойной, почти расслабленной, но в уголках ее губ играла та самая торжествующая, хищная улыбка, которую Сэм узнал бы из тысячи. Перед ней на столе лежал планшет, экран которого еще мерцал, демонстрируя последние показания датчиков пояса верности.
— Ты справился, Сэм, — произнесла она негромко, и ее голос, лишенный всякой жалости, прозвучал в тишине кабинета как вердикт. — Я должна признать, это было по-настоящему захватывающе. Наблюдать за тем, как ты пытаешься сдержать этот хаос внутри себя, как твое тело борется с каждым импульсом. Это было лучше любого кино. Ты меня очень развлек сегодня. Ее слова не были похвалой в обычном смысле. Это была оценка мастерски исполненного акта подчинения. Она смотрела на него так, словно он был редким экспонатом, который только что прошел через жестокое, но успешное испытание.
Сэм замер, ожидая чего-то еще — нового задания или новой пытки. Но Ева лишь взяла в руку свой смартфон. Один короткий, почти незаметный жест большим пальцем по сенсорному экрану. Раздался тихий, едва уловимый электронный щелчок. Сэм почувствовал это мгновенно. Механизм внутри пояса верности, который до этого момента ощущался как неотъемлемая, сжимающая часть его собственного тела, внезапно изменил свое состояние. Замок, удерживающий стальную капсулу и создающий гнетущее давление, разблокировался. Напряжение, которое подсознательно заставляло его мышцы паха быть в постоянном тонусе, исчезло. Впервые за долгие часы он почувствовал странную, пугающую легкость, будто с него сняли саму суть его текущего существования.
— На сегодня всё, — добавила Ева, убирая телефон. Она посмотрела на него холодным, но милостивым взглядом хозяйки, завершившей рабочий день. — Можешь быть свободен. Иди домой, Сэм. Отмойся от всего этого.
Северное сияние или старинный рецепт спермы северного оленя