приобретая ту самую дразнящую, почти интимную окраску, которая всегда заставляла его сердце биться чаще. — Я хочу, чтобы ты выполнял это задание абсолютно голым. Без одежды, без всего. Только ты и механизмы в холодном подвале.
Сэм почувствовал, как краска заливает его лицо. Мысль о том, чтобы перемещаться по подвалу клуба в полной наготе, была одновременно ужасающей и будоражащей. Его тело, привыкшее к унижению, отозвалось непроизвольным приливом крови к паху.
— Но, Ева! — начал он, его голос дрогнул. — А если кто-то зайдет? Если танцовщицы или посетители увидят меня?
Ева слегка улыбнулась, и в этой улыбке было торжество хозяйки, знающей все входы и выходы. Она коснулась кончиком стилуса его подбородка, заставляя его смотреть прямо на нее.
— Я всё предусмотрела, — мягко, но непреклонно сказала она. — Я лично распорядилась запереть вход в техническую зону. Пока ты будешь там, никто, кроме тебя самого, не войдет и не увидит твою наготу. Ты будешь в полной безопасности. под моим присмотром через камеры, разумеется. Иди и подготовься.
Она развернулась и пошла прочь, оставив его одного. Сэм стоял посреди пустого коридора, тяжело дыша. Его тело уже начинало предательски отзываться на этот вызов. Мысль о том, что он будет совершенно беззащитен, обнажен перед какими-то холодными стальными механизмами и невидимым взглядом Евы, превращала обычную уборку в акт предельного подчинения. Он знал, что не сможет отказаться.
Сэм спустился в подвал. Тяжелая металлическая дверь подвала захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным звуком, отсекая его от остального мира клуба. Внизу царила густая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь далеким, едва слышным гулом вентиляции.
Сэм нащупал выключатель на стене. Раздался резкий щелчок, и помещение залило белым, слегка мерцающим светом люминесцентных ламп.
Прежде чем приступить к работе, Сэм начал раздеваться. Его одежда — привычная рабочая форма — с тихим шорохом опускалась на холодный бетонный пол. Когда последняя деталь исчезла, и он остался совершенно нагим, по его телу пробежал резкий озноб. Холодный воздух подвала нещадно обдувал его чувствительную кожу, заставляя тело непроизвольно сжаться. В этом освещенном пространстве перед ним открылся вид, который заставил его сердце забиться быстрее от смеси ужаса и необъяснимого возбуждения.
Подвал клуба не был просто складом. Это был высокотехнологичный лабиринт из стали, кожи и резины. Перед Сэмом предстала целая индустрия боли и удовольствия. Вдоль стен тянулись ряды тяжелых кожаных ремней, прикрепленных к массивным металлическим рамам. В углах виднелись клетки — одни из них были небольшими, почти наподобие ящиков, другие — просторными, с декоративными прутьями. Ряды крестов Святого Андрея, выполненные из темного полированного дерева и хромированной стали, возвышались в полумраке, словно безмолвные стражи. В центре помещения располагались те самые механизмы, о которых говорила Ева. Это были сложные, внушительные конструкции: автоматизированные платформы с гидравлическими приводами, вращающиеся металлические кольца, сегментированные ленты и массивные стальные рычаги. Они выглядели пугающе мощными, покрытыми слоем темной смазки, которая в свете ламп отливала почти черным блеском. Их шестерни и поршни напоминали внутренности какого-то огромного стального зверя. Повсюду свисали цепи разного калибра — от тонких, едва заметных нитей до массивных, тяжелых звеньев, которые мерно раскачивались от малейшего движения воздуха. На специальных стендах ровными рядами были развешены плети, кнуты, дилдо и другие инструменты из латекса и силикона, сверкающие в свете ламп.
Но самым пугающим было ощущение взгляда. В каждом углу, под каждым выступом механизмов он угадывал объективы скрытых камер. Сэм чувствовал себя так, словно он не просто вышел на уборку, а сам стал частью этого механизма — маленьким, беззащитным и полностью выставленным на обозрение тем, кто наблюдает за ним
Жизнь общажная. Комендант Венера Николаевна.